Александр Прозоров 
Дикое поле

Боярская сотня – 5

OCR Leo http://www.aldebaran.ru
«Александр Прозоров. Дикое поле»: Северо-Запад Пресс; 2003
ISBN 5-93699-046-3
Аннотация

Дикое поле. Земля между Россией и Крымским ханством, разорённая многолетними набегами до полной опустошённости. На границе этих земель получили наделы братья Батовы, и начали обживаться. С Григорием Батовым управляет хозяйством его молодая жена, в прошлом (или будушем) член олимпийской сборной по стрельбе из лука. А на ханских землях появился кандидат физических наук Александр Терц, ненавидящий свою страну настолько, что готов смести её с лица земли. И в доверие к татарам он вошёл, и с упорством нечеловеческим начал набеги на русские земли организовывать, и колдовством заручился. Но на пути набегов — подворье Батовых…

Александр Прозоров
Дикое поле
(Боярская сотня #5) 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВНУТРЕННЕЕ МОРЕ

Глава 1. Балык-Кая

К девятьсот тридцать первую годовщину после великой хиджры Пророка Мухаммеда из Мекки в город Медину, в год тысяча пятьсот пятьдесят третий от рождения Пророка Иисуса, больше известный в цивилизованном мире как семь тысяч шестьдесят второй от сотворения мира, на морском горизонте в виду города Балык-Кая, по привычке все еще называемого многими жителями Чембало, появился парус. Правда, пожилой воин с длинными обвисшими усами, одетый в мягкую потертую феску с желтым шнурком, белую просторную рубаху, синие шаровары и войлочные тапки с загнутыми носками, опоясанный широким кушаком с засунутыми под него на животе круто изогнутыми ножнами с тяжелым ятаганом, не обратил на белое пятно ни малейшего внимания. Он прохаживался по смотровой площадке возле флагштока с алым знаменем, украшенным звездой и полумесяцем, негромко напевая себе под нос, поглаживая объемистый живот и временами щурясь на теплое сентябрьское солнце. Да и о чем было волноваться караульному в самом сердце великой Оттоманской империи, на берегу ее внутреннего, Черного моря, вдали и от венгерских равнин, на которых он провел половину жизни, и от мамелюкских отрядов, изредка рискующих наскакивать на границы величайшей из подлунных держав? Бледнолицые крымские татары, ханы которых уже скоро век, как признали над собой власть Великолепной Порты, за все годы ни разу — ни словом ни жестом, — не рискнули дать султану повода для недовольства. Да и немудрено — не закрывай их от гнева многочисленных соседей грозный силуэт Стамбула, уже собравшего под свою руку почти всех мусульман мира, а также половину европейских земель, крымских разбойников уже давным-давно рассадили бы по кольям либо литовские, либо русские соседи. И только окрики султана, способного в любой момент выставить против врага армию в четверть миллиона отважных воинов, заставляли неверных, скрипя зубами, отступать в свои земли и раз за разом терпеть набеги лихих татарских сотен.
Выполняя свой воинский долг, пожилой янычар больше грелся под дружелюбным небом, нежели смотрел по сторонам, напевал привязавшуюся еще со времен молдавского похода песенку и мысленно прикидывал число серебряных монет, оставшихся в кушаке от выданного месяц назад жалования. Их вполне хватало на кувшин кисловатого, хорошо утоляющего жажду виноградного сока и хороший шмат запеченной в тесте рыбы. В чайхане же можно заодно и пощипать за узкий зад черноволосую черкесскую рабыню, обслуживающую гостей. Большего от девки воину уже давно не хотелось. Он прекрасно понимал, что прислан сюда, в тихий и безопасный, далекий от полей сражений гарнизон доживать свой век, и не видел в этом ничего страшного. Довольно проливал он кровь за Сулеймана Великолепного — пора принять заботу и от него. Жизнь не бесконечна, и лучше закончить ее на лежаке родной оды в спокойном гарнизоне, нежели издохнуть от натуги в очередном дальнем переходе.
Между тем парус, увеличиваясь в размерах, поднимался из-за горизонта. Вскоре стали различимы очертания широкого корпуса, темные кончики двух мачт, вытянутый далеко вперед бушприт, длинный вымпел на кормовом флагштоке, давно выцветший под ударами соленых брызг и испепеляющими солнечными лучами. Да и само судно, в котором взгляд опытного моряка без труда узнал бы старый двухмачтовый неф, явно доживал свой век. Любимый итальянскими купцами корабль щетинился отставшими досками, бортовой люк очерчивался широкими щелями, в которые при сильном волнении наверняка просачивалась вода, мачты заметно гуляли в своих гнездах.
Скорее всего, понимал это и владелец судна, стоящий на юте в бархатном берете с длинным темно-синим пером, суконном камзоле, украшенном на груди полосами толстого желтого шнура, и в высоких кожаных сапогах. Именно поэтому он не тратил накопленное в путешествиях золото на насущный ремонт, надеясь на промысел Божий и на то, что корабль не развалится прямо под ногами еще пару месяцев — вполне достаточно, чтобы вернуться из владений султана в Италию.
— Купить русских мастеровых, — пробормотал купец, — удачно продать их в Венеции — и можно взять еще крепкую каравеллу. Или заказать новенький когг на ганзейских верфях.
— Вы собираетесь торговать русскими мастеровыми в Италии? — громко расхохотался стоящий рядом с ним гладко выбритый ландскнехт, несмотря на жару закованный в темную немецкую кирасу поверх кожаного поддоспешника, с длинным рыцарским мечом на боку.
Впрочем, для воина рыцарский меч длинным не казался — ландскнехт превышал ростом своего собеседника едва ли не на три головы, был вдвое шире в плечах, а руки его играли мышцами, едва не раздирая тонкую ткань выглядывающего из-под доспеха атласного рукава рубахи.
— Ну, хороших мастеровых на невольничьем рынке не найдешь, — поморщившись, признал купец. — Но для венецианцев за ремесленника и деревенский кузнец сойдет. А таких татары пригоняют немало.
— Русских кузнецов? — презрительно фыркнул воин. — В цивилизованную Италию? Да вы с ума сошли, сэр Артур!
Купец тихо вздохнул. Он давно смирился с тем, что нанятый в Салисе русский упрямо обращается к нему, как к дворянину, смирился с тем, что он шляется на капитанский мостик, как на камбуз, что по утрам и вечерам, раздевшись догола, обливается на палубе забортной водой, а свою одежду регулярно полощет на веревке в бурлящей за кормой воде. Он предпочел не узнать, что странный наемник едва не изувечил двоих моряков, назвавших его «русским». Точнее, одного назвавшего, а другого — рискнувшего вступиться за товарища. И выбил набок челюсть еще одному — попытавшемуся посмеяться над его любовью к чистоте. Сам русский именовал себя магистром — и очень скоро вся команда предпочитала окликать его только так, не придумывая никаких прозвищ. Московит вел себя таким образом, словно искал смерти: молотил кулаками тех, кто пытался нападать на него с короткими абордажными палашами, обнажал меч против схватившихся за мушкетоны и пытался раздразнить кучку шведских бородачей, когда те собирались поболтать впятером. Если до сих пор на нефе никого не убили — то только потому, что с безумцем, сильно смахивающим на берсерка, моряки предпочитали не связываться даже все вместе против одного.
Глядя на этого русского, Артур Вильсон начинал понимать, почему викинги, наводившие ужас на всю Европу, настолько боялись своих восточных соседей — даже насыпали вал поперек своего полуострова, чтобы было где отбиваться в случае славянского набега. Если в Московии таковых хотя бы один мужчина из десяти — он и сам не поленился бы поставить вокруг родного городка стену, дабы отгородиться от подобных соседей.
Впрочем, пользы от русского оказалось куда больше, нежели вреда. Так, во всех портах, в конторы которых Вильсон являлся в сопровождении угрюмого московита, чиновники, глядя на огромного детину с холодным, как у мраморного изваяния, взглядом, не пытались, как обычно, выпросить мзду за разрешение на стоянку и разгрузку. В портовых кабаках, где всегда таились где-нибудь в тени соглядатаи всякого рода витальеров, каперов или просто разбойников, он непременно устраивал драки, отбиваясь от обладателей ножей скамьями и выломанными из столов ножками. После этого потрепанный неф со столь лихой командой вряд ли кто считал легкой добычей. Еще русский походя предсказал, что во Франции, куда собирался Вильсон с грузом пеньки и холста, начинается резня еретиков, и им будет не до торговли. Купец, проверив слухи, предпочел сдать груз в далекий от континента Гулль. В Англии, прислушавшись к предсказанию московита о назревающей в Голландии войне, он взял на борт полмиллиона залежавшихся на крепостных складах арбалетных болтов, придержал едва не проданное сало и прикупил несколько бочек бурой самородной серы. Как оказалось — очень даже удачно. Местные жители жили мирно только внешне, на деле привечая бредущих из далекой Германии лютеранских проповедников и потихоньку накапливая в подвалах аккуратненьких домов наконечники протазанов, кирасы и аркебузные стволы. Арбалетные стрелы, на которые комендант крепости Хелдера отказался даже смотреть, в сумерках торопливо вывезли какие-то серые личности, заплатившие золотом втрое. Серу следующим утром забрали двое суконщиков для «протравливания шерсти», а сало, не скупясь, приобрел цех пивоваров.
На вырученные деньги Вильсон взял пару постав малоинтересных местным жителям кружев, закупил драгоценные луковицы тюльпанов и отчалил с полупустыми трюмами, пока его не обвинили в контрабанде.
За один только этот рейс русский окупил все серебро, как уже ему заплаченное, так и обещанное. Еще успел, помимо прочего, лениво, за кружкой пива, в подробностях рассказать о пути в северный московитский порт Архангельск, через который и шли почти все грузы огромной страны, про тайный путь к новой Индии, открытый португальскими и испанскими мореходами — с упоминанием даже некоей реки в океане, — предсказал нападение Испании на Италию и ее порабощение ближе к концу века, скорое исчезновение Ганзейского союза, развал Священной Римской Империи и объединение Польши и Литвы. А еще — наемник, как и обещал, обучил хозяина русскому языку.
Пожалуй, расскажи теперь кто-нибудь английскому купцу, что стоящий рядом с ним воин — это кандидат физических наук Александр Тирц, когда-то читавший лекции в Чикагском и Шеффилдском университетах об акустике твердых тел и генерации носителей зарядов, и основавший в тысяча девятьсот девяносто втором году в городе Санкт-Петербурге военно-исторический клуб «Ливонский крест», Артур Вильсон не удивился бы не на мгновение. И даже не спросил бы, что за город такой «Петербург» и что такое «акустика»? Купец с самого начала рядом с русским чувствовал себя, как с драконом, принявшим человеческий облик. И все-таки не хотел с ним расставаться — потому, что имея рядом злобного, но не трогающего тебя дракона живется намного спокойнее, нежели совершенно одному.
Однако наемник поднялся на борт корабля при одном непременном условии: Вильсон доставит его в Крым. Русский почему-то был уверен, что из Крыма сможет в одиночку уничтожить всю огромную Московию, которую с беспримерным упрямством называл Россией. А берег уже приближался, и впереди ясно различались высокая башня-донжон с караульным наверху, зубцы прочных каменных стен древней генуэзской крепости, заканчивающихся на кромке высокого обрыва, над небольшим песчаным пляжем. Гавань Чембало пока не просматривалась — казалось, возвышается над волнами сплошная грязно-розовая стена.
— Как повяжешь галстук, береги его: он ведь с красным знаменем цвета одного, — неожиданно произнес русский, выведя купца из задумчивости.
— Что? — вздрогнул Вильсон.
— Знамя красное вижу над башней, — вскинул вперед подбородок Александр.
— Да, — грустно согласился капитан. — И здесь теперь Османская империя. Султанат растет и растет. Лет через сто, видимо, вся Европа под его властью окажется.
— Не окажется, — спокойно и уверенно предсказал русский. — Еще раза в полтора вырастет, и все.
— Слава Богу, — облегченно перекрестился англичанин и не к месту предложил: — Зачем тебе здесь оставаться. Магистр? Ты ведь не араб, не мусульманин. Давай распродадим товар, возьмем рабов и уйдем назад, в Италию. Я тебе серебра в полтора раза больше положу, чем сейчас.
Наемник повернул голову и сверху вниз с некоторым недоумением посмотрел на Вильсона.
— Вдвое больше положу, — с ходу поправился англичанин. — Ну же, магистр! Ты и в Архангельск дорогу знаешь, и в новые земли за океан. Куплю каравеллу, или когг новый, на них и по океану не страшно идти будет.
Русский так же молча отвел взгляд.
— А хочешь, — решился англичанин, — хочешь, долю дам в прибыли?! Не вечно же мне плавать! Осядем потом где-нибудь в Блэкпуле, подальше от штормов. Купим крепкие дома, женимся, заведем дети…
— И когда вы собираетесь осесть на берегу, сэр Артур? — неожиданно перебил его Тирц.
— Ну, — оживился купец. — Лет двадцать еще, я думаю, попутешествовать придется, пока капитал собьем. А потом…
— Двадцать, — кивнул русский, — что же, это вполне достаточный срок.
— Ты согласен? — несколько даже удивился Вильсон легкости победы.
— Двадцать лет… — задумчиво повторил наемник. — Лет десять понадобится, чтобы разорить. Года два-три на завоевание. Еще лет пять на подавление сопротивления и исламизацию страны. Ну, еще пару лет накинем для подстраховки… Пожалуй, что так. Так вот, сэр Артур. Думаю, лет через двадцать вы узнаете, что такой страны, как Россия, больше не существует, что русский язык, который вы так старательно учили, нужен людям не более, чем древняя латынь, а вместо Москвы на картах появится какая-нибудь Нью-Анкара. И это будет означать, что я закончил свою работу и готов приехать в Блэкпул отдохнуть. Договорились?
— Но почему, — первый раз за все время не выдержал англичанин, — почему ты думаешь, что тебе удастся справиться с Московией? Что у тебя есть, кроме старой кирасы и одного меча?!
— Вы все еще не понимаете самого главного, сэр Артур, — впервые за год широко и дружелюбно улыбнулся русский. — Самое главное — это не порох и железо. Самое главное у человека находится здесь, — он выразительно постучал пальцем себе по виску. — А здесь у меня лишних четыреста пятьдесят лет.

* * *

Вильсону повезло — ветер дул с моря, поэтому в узкую и длинную бухту Чембало неф смог войти сам, без весельного буксира. А значит, в кармане купца сохранилась еще пара золотых монет. Оставив на мачтах по одному нижнему прямому парусу, судно неспешно проскользило под темными пушечными стволами охраняющей вход в бухту крепости и бросило якорь вблизи вытянувшихся от берега причалов. Теперь предстояло встретиться с начальником порта, получить разрешение на стоянку и разгрузку, на торговлю в городе. Никаких трудностей с этим англичанин не ожидал. Среди купцов хорошие вести распространяются быстро, и Вильсон знал, что несколько лет назад султан казнил за взяточничество тридцать тысяч своих беков, и теперь османские чиновники честны и исполнительны как никогда. При подобных сообщениях из дальних стран купцы начинали громко сожалеть, что Сулейман Великолепный еще не успел прибрать под свою руку всю Европу с ее дикими нравами. Тем более, что османы, как всем известно, отличались крайней терпимостью к покоренным народам, не требуя принимать свою веру, изменять обычаям и укладу жизни и даже оставляя на местах прежних правителей — если те, разумеется, искренне присягали Великой Порте.
К корме судна подтянули привязанную на длинной веревке шлюпку, в нее спустились четверо моряков и сам купец, опустили на воду весла. Десяток гребков — и они оказались у подножия многоярусного, ступенька за ступенькой взбирающегося на крутой склон города.
— Водички свежей не желаете? — немедленно направился к ним бродивший у причалов старикашка в свободной рубахе и коричневых шароварах, с бурдюком на спине. — Холодная, ключевая.
Вильсон услышал, как зарычал на спиной Магистр и предупреждающе вскинул руку:
— Подожди, не ругайся, — а затем почти ласково обратился к торговцу водой: — Откуда, говоришь, водица?
— Родник под горой бьет, — неопределенно махнул рукой в сторону старик. — Оттуда и ношу, как же иначе?
— Далеко?
— Далече, — тяжко вздохнул старик. — Водицу испивать станете, али как?
— Ты сам откуда… родился?
— Из-под Калуги мы. Почитай, уж годков двадцать, как татары угнали. — Интерес, проявленный иноземцами к его скромной персоне, заставил забыть водоноса о своей корысти. — Поначалу при саде у Массима-бея трудился, а как слаб стал, хозяин водой торговать отпустил. Монету серебряную в день приношу, а остальное мое. И кормит по-прежнему, и за жилье платы не требует, дай ему Бог здоровья… — Старик перекрестился, слегка поклонившись невидимому Господу.
— Язык рабов! — презрительно фыркнул за спиной русский.
Рабов не рабов — но русскую речь понимали и в Польше, и в Литве, и в Ливонии, и в Крымском ханстве. Понимали смысл разговора в Швеции и Дании. Если Вильсон собирался наращивать капитал, торгуя с богатой Московией, — то обходиться в восточных землях без толмача было для него едва ли не важнее покупки хорошего судна. И сейчас англичанин откровенно наслаждался, общаясь с русским рабом запросто, без чьей-либо помощи.
— А домой вернуться не хочешь? Стар ведь совсем, хозяин может и отпустить.
— Кто меня там помнит, мурза, — отмахнулся водонос. — Столько лет прошло. Кто кормить станет старика, кому нужен такой хомут на шею? Не, здесь я уже привык, прижился. Угол есть, харч дают. Водичкой, вот, приторговываю.
— Ты налей мне водицы-то, налей, — полез в карман камзола англичанин и нащупал там медную монету. — Где начальник порта сидит, не знаешь?
— Как же не знать. — Водонос торопливо развязал бурдюк и наполнил большую медную кружку. — До конца этой улицы дойдете, там мазанка белая стоит, с большим крыльцом. Рядом два янычара постоянно сидят, не ошибетесь.
— Хорошо, ступай.
Холодную родниковую воду, показавшуюся особенно свежей после затухшей в бочках корабельной, купец все-таки выпил, отдал рабу пару медных монет, не посмотрев на их достоинство и происхождение, и решительным шагом направился в сторону мазанки, угол которой виднелся из-за сложенной перед причалом груды мешков.
Богатым портом Чембало управлял довольно молодой араб — худощавый, гладко выбритый, с непропорционально большими голубыми глазами на скуластом лице, одетый в короткую курточку, оставляющую открытой грудь, и шелковые штаны. В мазанке, пол и стены которой укрывали плотные войлочные ковры, покрытые коричнево-зелеными узорами, было жарко — но висевший в воздухе горьковатый запах крепкого кофе каким-то непостижимым образом скрадывал духоту и придавал казенному дому ощущение уюта.
Сидевший на вышитой подушке араб, сделав вид, что приподнимается со своего места, указал посетителям на ковер перед собой. Артур Вильсон с готовностью сел, поджав под себя пятки, а русский, слегка расставив ноги и положив руки на рукоять меча, остался угрюмо стоять, глядя в стену перед собой. Начальник порта, не сумев скрыть изумления от вида громадного воина, довольно долго рассматривал его снизу вверх — отчего наемник казался раза в полтора выше, нежели был на самом деле, — потом соскреб с подноса костяную трубочку кальяна, основательно, судя по зазвучавшему бульканью, затянулся, после чего перевел взгляд на купца:
— Напрасно ты пришел в город с вооруженным рабом…
Говорил араб, естественно, по-итальянски — на каком еще языке мог обращаться к гостю чиновник в землях, которые больше трех веков обживались генуэзцами, и населялись ими по сей день, поскольку после вхождения Крыма в османскую империю Порта ограничилась присылкой нескольких гарнизонов из престарелых ветеранов в крупные города и горстки чиновников, присматривающих за общим порядком? Разумеется, избавляясь от ханского налога с христиан, большинство местных жителей окрестились в мусульман, стали называть себя беями, мурзами и татарами — но от этого они не переставали быть итальянцами, детьми итальянцев и их внуками, светлокожими, черноволосыми и остроносыми.
Англичанин мстительно улыбнулся, представляя себе, что чувствует сейчас Магистр. Помнится, он всегда ругался, что в портах и кабаках многих стран слышалась русская речь вместо его любимой английской — вот пусть теперь порадуется. Здесь по-русски не говорят.
Начальник порта принял улыбку на свой счет, осклабился в ответ и повторил:
— Ты напрасно ходишь по улицам города с вооруженным рабом, торговец. Великая Оттоманская Империя — это не дикая разнузданная Европа. Здесь нет разбойников и грабителей, здесь никто не затевает на улицах пьяных драк и не попрошайничает. Твой охранник, скорее, привлечет внимание караульных янычар, и вы оба окажетесь в зиндане до прояснения ваших личностей и намерений.
— Я знаю об этом, уважаемый паша, — кивнул англичанин, — и горд тем, что мне посчастливилось ступить на земли великого султана Сулеймана Великолепного, да продлит Господь годы его правления на много-много лет.
— И да будет милостив к нему Аллах, — подхватил слова гостя араб, — да пребудет он в сиянии своей мудрости и непобедимости…
Вильсон со своей стороны поддакнул, хорошо зная, что с чиновниками пресыщенного богатством и силой Востока нельзя спешить с деловыми вопросами, а сперва следует просто поиграть словами, выражая свое восхищение и уважение как своему собеседнику, так и его стране. После долгого и обстоятельного восхваления султана купец вернулся к прерванному разговору и кивнул на русского:
— Разумеется, достопочтенный паша, я не стал бы ходить по земле величайшей и могущественнейшей из империй с оружием, но воин сей не является моим рабом. Он всего лишь плыл вместе со мной в Чембало, чтобы поступить на службу к великому султану, желая сражаться на границах империи с его врагами.
— Вот как? — несколько удивился араб, опять переводя взгляд на русского. — Что же, наш великий, мудрый и могучий правитель всегда с радостью встречает иноземцев, желающих честно служить блистательной Порте. Вот только янычары могут этого не знать, и вы все равно окажетесь в зиндане… Хотя я, мой уважаемый друг, постараюсь замолвить за вас в этом случае несколько слов.
Купец, услышав, что он стал «уважаемым другом», приободрился и понял, что пора переходить к вопросу о стоянке. А что касается русского…
— Я же говорил, о мудрый паша, — улыбнулся Вильсон, — он мне не раб, и я не могу запретить ему носить меч. Если это смогут сделать ваши янычары…
Араб кинул на русского оценивающий взгляд в третий раз, опять взялся за мундштук кальяна, глубоко затянулся и наконец покачал головой, признавая поражение:
— Да, мой друг, не все наши желания увенчиваются успехом. Однако вам следует поскорее сходить к султанскому наместнику Балаклавы Кароки-мурзе и высказать желание вступить на службу. Так будет спокойнее всем.
— Разумеется, — с готовностью кивнул англичанин. — У меня даже имеется к нему рекомендательное письмо.
— Откуда? — развел руками начальник порта. — У вас есть друзья при дворе султана?
— Мне настоятельно советовал посетить Крым мой друг Францеско Кроче, продавший мне свой неф. Он говорил, что здешние беи с охотой покупают бархат и габардин, мягкое сукно, а отсюда можно вывести сильных рабов или умелых русских мастеровых.
— Да, это так, — согласился араб.
— Не согласится ли в таком случае уважаемый паша дать моему кораблю разрешение на стоянку и разгрузку привезенного товара?
— Буду только рад, если такой чудесный гость задержится в нашем городе! — искренне обрадовался араб. — За швартовку судна вам надлежит уплатить в султанскую казну восемь алтун, два алтуна в казну хана Гирея и один на нужды города, еще один на нужды порта, и далее по три алтуна за каждый день стоянки.
— Восемь, два, один, один…
— Вам никак не управиться с делами менее, чем за три дня, мой драгоценный друг. Итого, взнос за швартовку составит двадцать один алтун или тридцать дукатов.
— А если в испанских дублонах?
— Двадцать семь дублонов, — с готовностью перевел араб. — И вы можете подходить ко второму причалу. Пошлину на товар я определю после разгрузки трюмов.
— Ко второму? — Англичанин хотел было подняться, но вовремя вспомнил, что ближние к мазанке причалы — довольно низкие, рассчитанные на небольшие галеры или рыбацкие лодки. Нефу для нормальной разгрузки необходим высокий причал, на который из ведущего в межпалубное пространство люка в борту можно напрямую выкатывать бочки и выносить тюки. — А нельзя ли мне встать к одному из дальних причалов? Из тех, что перед самыми верфями?
— Они очень стары, — с приторным прискорбием покачал головой араб и снова взялся за кальян. — Очень стары. Я не могу допустить, чтобы товар такого уважаемого человека упал в воду из-за ветхости причала…
— А если я готов рискнуть?
— Великий султан возложил ответственность за порядок в порту Балаклавы на меня, да проведет он свои годы в счастье и радости. И груз ответственности за любую беду в любом случае ляжет только на меня…
Вильсон вздохнул, хорошо понимая, каким образом можно облегчить тяжкий груз ответственности начальника порта:
— А если я добавлю золотой испанский дублон… — Тут англичанин вспомнил про тридцать тысяч посаженных на колья взяточников и осекся. Араб выжидательно приподнял подбородок. — А если я внесу лишний дублон на ремонт этого причала, — нашел способ выкрутиться купец, — быть может, тогда мне будет позволено встать именно к нему.
— Ремонт причалов султанского порта — это очень важное дело, — задумчиво кивнул начальник порта. — Пожалуй, ради этого важного дела я приму на себя вину, и да будет великий султан, благословенный Аллахом, всесильным и всемогущим, милостив ко мне, и да пребудет с нами его мудрость.
С облегчением поднявшись, Вильсон отсчитал золотые монеты, вышел на залитую солнцем улицу, прошелся до самых дальних, высоких причалов и, выбрав самый добротный, замахал с него руками на судно, указывая место для стоянки. На бушприте один за другим поднялись два косых паруса, выгнулись вперед, и купец сладко повел плечами:
— Теперь нужно сходить к городскому мурзе, передать ему письмо от Франческо. Попросить от наместника рекомендации к местным купцам. Когда есть весомая рекомендация, дела идут куда веселее. Заодно узнаем, как найти столь дорогого твоему сердцу Девлет-Гирея.
— Девлет Гирей — это крымский хан, — холодно ответил русский. — Он живет в Бахчисарае.
— Если ты прорубишься к нему с помощью меча, — усмехнулся англичанин, — то вряд ли сможешь спокойно договориться о своих хитрых планах. Гораздо надежнее получить рекомендательное письмо. Где тут бродит наш знакомый водонос? Сегодня ему повезет с медными монетами… Эй, старик! Иди сюда. Налей мне еще кружку воды и проводи нас к дому Кароки-мурзы. Его ты тоже наверняка должен знать.

* * *

Хотя водонос и называл жилище султанского наместника дворцом, особого впечатления он ни на англичанина, ни на Тирца не произвел.
Обычный двухэтажный дом с редкими узкими окнами и башенкой на одном из углов, сильно смахивающий на очень большую мазанку. Хотя, конечно, дом был либо деревянный, либо и вовсе каменный, но хорошо оштукатуренный и выбеленный для защиты от солнечных лучей.
— Проходите мимо, — махнул им стоящий у дверей мужчина в потрепанном ватном халате, сжимающий в единственной руке деревянную палку. — Постоялый дом дальше, под скалой.
Услышав русскую речь, Магистр вздрогнул, скрипнул зубами, но сдержался, вовремя сообразив, что перед ними поставленный привратником раб, из-за увечья мало пригодный к другим работам.
— Нам нужен великий паша Кароки-мурза. — Англичанин давно усвоил, что лишние возвеличивающие эпитеты на Востоке неуместными не бывают. — Мы пришли к нему не с жалобой или просьбой, а с письмом от его давнего друга, Франческо Кроче из Чивитавеккьи.
— Откуда? — не понял раб.
— Чи-ви-та-век-кья, — раздельно повторил англичанин. — Скажи просто, весть привезли от Франческо Кроче.
— Подождите здесь, — грубо распорядился привратник и ушел внутрь, заперев кованую решетчатую дверь на засов.
— Пригласят к наместнику сегодня, — негромко предсказал англичанин, — торговля получится хорошей. Если предложат зайти спустя пару дней, придется крутиться самому. А то еще и ждать с груженым судном заставят, пока паша для беседы освободится.
— Так он паша или мурза? — не, понял русский.
— Мурза, конечно, — пожал плечами купец. — Тут на все ханство один-единственный султанский паша сидит, в Кафе. Остальные — или мурзы, или ханы местные. Но уж очень каждый любит, если его пашой называть…
Звякнула, открываясь, решетка, и путники увидели, как посторонившийся привратник сгибается перед ними в низком поклоне:
— Прошу вас входить, почтенные. Мурза ждет вас.
Изнутри жилище наместника походило на дворец куда больше, нежели снаружи: поднявшись на второй этаж, гости оказались на балкончике, опоясывающем все стены изнутри. Внизу широкий двор пересекали выложенные мраморными плитами дорожки, нарезая усаженные розами, тюльпанами, шиповником и васильками треугольные клумбы. Посередине искрился под солнечными лучами неглубокий — от силы по колено, — но довольно широкий бассейн. От влаги и зелени дохнуло прохладой.
— С этого балкона мурза своим гаремом любуется, когда те гуляют, — шепнул, обернувшись, Тирцу англичанин, и в голосе его послышались нотки зависти.
— А ты не в Англию возвращайся, — неожиданно посоветовал русский, — а где-нибудь в Бафре поселись. Прими ислам, и заводи себе хоть два гарема, никто слова не скажет.
— Ну, скажешь… — отрицательно покачал головой купец, но как-то неуверенно.
— Вот сюда, почтенные, — привратник распахнул дверь, ведущую в угловую, как раз под башенкой, комнату, и снова низко поклонился.
В помещении, в котором царил прохладный полумрак, пахло кофе и яблоками. Полы, разумеется, устилали наложенные в два, если не три слоя, ковры, по стенам извивались, причудливо переплетаясь, утолщаясь и утончаясь, разноцветные линии, напоминающие изящную арабскую вязь. Тут и там валялись набросанные в беспорядке толстые подушки. Посреди помещения стоял низкий продолговатый столик, на котором теснились вазы с персиками, виноградом, абрикосами, грушами и яблоками, среди которых потерялись два блюда с копченой рыбой и высокий кувшин с тонким, изогнутым наподобие лебединой шеи носиком.
У стола полулежал, откинувшись на спину, хорошо упитанный мурза в расстегнутом парчовом халате — под которым, впрочем, проглядывал другой, атласный. На вид султанский наместник выглядел далеко за сорок — мешки под глазами, складки около рта, проседь в черных волосах. Вдобавок он тяжело дышал, словно только что очень долго рубился с кем-то на мечах.
— Почему Андрей не забрал у вас оружия? — удивился хозяин дворца. Русский в ответ презрительно рыкнул, и мурза, поморщившись, покачал головой, явно делая далеко идущие выводы. — Так это вы привезли мне послание от Франческо?
— Да, оно у меня, — подступил ближе англичанин и вытянул конверт из-под обшлага камзола. Мурза приподнял руку, и купцу пришлось перегнуться через стол, чтобы вложить послание в пухлые пальцы. — Мое имя — Артур Вильсон.
— И как поживает мой друг Кроче? — перешел на английский язык мурза, крутя конверт перед собой, но не торопясь его вскрывать.
— Он решил основать новый торговый дом, собирается перебраться в Милан. — Англичанин отступил немного назад, не решаясь сесть без приглашения. — Заказанную каравеллу продал семье Гальдони прямо со стапеля, свой старый неф отдал мне.
— Отдал? — приподнял брови мурза.
— Продал в долг, с отсрочкой на три года, — уточнил Вильсон.
— Наверное, ты очень понравился Франческо, если он не содрал с тебя три шкуры, причем вперед, — рассмеялся хозяин дома. — И это прощает многое. Но только почему ты являешься к друзьям своих друзей со столь внушительной охраной? Так можно потерять расположение даже самых хороших товарищей.
— Это не охранник, — поспешил оправдаться купец. — Этот наемник хочет служить султану. Точнее, он хочет подружиться с крымским ханом и вместе с ним уничтожить Московию.
— Русский, что ли?
— Да, о мудрейший паша.
— Просто удивительно, как много предателей рождает московская земля, — удивленно покачал головой хозяин дома. — И каждый стремится смешать свою родину с грязью и уничтожить как можно скорее. И еще: не нужно называть меня пашой. Я — мурза великого султана, милостью его получивший чин наместника Балаклавы, и не желаю ничего большего. Наш род служит Великой Порте двести лет и никогда не искал званий и почестей.
— Простите, Кароки-мурза, — понятливо кивнул гость.
— Так ты хочешь вступить на службу нашему всемилостивейшему и мудрейшему султану Сулейману Великолепному? — перешел мурза на русский язык, обращаясь к Тирцу.
— Нет, — мотнул головой воин, положив руку на меч. — Я хочу найти Девлет-Гирея и вместе с ним за десять лет полностью разгромить и покорить Россию.
— А почему именно Девлета? — задумчиво почесал нос уголком конверта мурза.
— Потому, что он крымский хан, — пожал плечами русский.
— Милостью султана Сулеймана крымским ханом является Сахыб-Гирей. — Мурза наклонился вперед, подобрал с одной из ваз большую сочную грушу и вонзил в нее редкие желтые зубы.
— В тысяча пятьсот пятьдесят первом году султанским фирманом он смещен с ханского престола и вместо него назначен хан Девлет-Гирей, — уверенно отчеканил Тирц.
— Может быть, вам, русским, этого и хочется… — с ухмылкой начал мурза, как вдруг его гость взревел дурным голосом:
— Я не русский! — выхватил меч и шагнул вперед.
— Андрей! — завопил хозяин дома и швырнул в воина грушу, которую тот резким движением меча прямо в полете рассек на две половинки. В стороны брызнул сладковатый липкий сок.
— Магистр! — кинулся на своего «дракона» англичанин, но рослый кандидат наук, не один десяток лет любовно оттачивавший мастерство рукопашного боя и рубки на мечах, легко стряхнул его в сторону, перебросил меч из руки в руку и сделал еще шаг.
— Андрей!
Привратник влетел в комнату, с ходу огрел русского по спине своей палкой, потом вцепился в нее зубами, рванул, и в руках у него оказался длинный тонкий клинок.
— Кацап!
— А-а, — обернулся на звонкий удар по кирасе воин, по-звериному зарычал и спрятал в ножны меч. — Жмудин?
— Х-ха! — резко выдохнул однорукий, приседая в длинном выпаде, но русский просто подставил под укол левую ладонь. Клинок пронзил ладонь, войдя в нее на всю длину, и Тирц сжал кулак, зажимая в нем руку врага вместе с эфесом потайного оружия. А потом принялся мерно бить привратника кулаком по лицу.
Тем временем мурза, с неожиданной для оплывшего тела резвостью, на четвереньках отбежал к стене, выковырнул из-под ковра лук, несколько стрел, быстрым движением воткнул большой палец в наперсток и выпрямился во весь рост, изготовившись к выстрелу. Ощущение в руках оружия несколько успокоило хозяина дома — даже одышка исчезла, — и он, вместо того, чтобы выстрелить, всего лишь окрикнул распоясавшегося гостя:
— Отпусти моего раба!
— А-а? — Русский отпустил обмякшее тело и, не обращая внимания на капающую с руки кровь и на нацеленный в грудь граненый наконечник стрелы, двинулся на хозяина дома.
— Не смей! — опять кинулся вперед и повис на русском купец. — Стой, не то не получишь письма к Гирею!
Угроза подействовала. Воин остановился, оглянулся на измочаленного однорукого, прокашлялся и хрипло заявил:
— Извините, погорячился.
— Он совсем безумен, Вильсон? — не опуская лука, по-итальянски спросил мурза. — Почему ты позволяешь, чтобы он ходил с мечом? Как ты не побоялся взять его на корабль?
— По дороге я показывал его в портовых кабаках, — осторожно отступил от воина англичанин, — и за все время на нас не рискнул напасть ни один пират, и на судно не пролез ни один воришка.
— Я бы тоже не полез, — кивнул мурза, поводя по тетиве наперстком. — Он больше не кинется?
— Нет, — покачал головой англичанин. — Насколько я понял, прежде чем наняться ко мне на корабль, он пересек Ливонию в облачении крестоносца. А местные жители крестоносцев очень не любят. Кажется, пару раз его пытались зажарить живьем в доспехах, потом пробовали заморозить, поливая в стужу водой, забивали оглоблями, травили собаками. Я не стану предполагать, сколько тамошних сервов он перебил, чтобы выйти из лесов к порту, но он почему-то твердо уверен, что во всем виновата Московия, и намерен ее уничтожить.
— Как ты его называешь, если от слова «русский» он лишается рассудка?
— Ему нравится, чтобы его называли Магистром. У меня на корабле все так и поступают.
— Оно понятно, — кивнул мурза, опуская лук и переходя на русский язык: — Андрей жив, Магистр?
Тирц наклонился, пощупал окровавленной рукой привратнику пульс на шее, потом утвердительно кивнул:
— Жив. Я ему даже ничего не сломал.
— Зря! — зло выдохнул хозяин дома. — Он не должен пропускать в дом гостей с оружием.
— Расслабился…
— Сбрось его вниз, — приказал мурза.
— Покалечится.
— Только смотри, чтобы на розовые кусты не упал, помнет.
Они встретились глазами: холодный взгляд безумного русского и злой, хищный — османского ставленника. На этот раз отступил гость:
— Дело ваше, — пожал он плечами, быстрым движением запустил пальцы привратнику под пояс шаровар, отступил к двери, крякнул, поднатужившись, и одной рукой перебросил того через перила балкона.
— Отойди в угол, — сипло приказал мурза, указывая Тирцу на дальнюю от дверей сторону комнаты.
Русский послушался. Хозяин дома бочком пробрался к выходу, выглянул наружу. Раб лежал точно на дорожке, между кустами цветущих желтых роз и голубым треугольником васильков. Оставалось загадкой — то ли безумец заранее прикинул, куда попадет, то ли слишком полагался на свою удачу.
Однако веселых гостей присылает к нему в дом друг Франческо! Если кто-нибудь еще заявится с письмом от давнего товарища — нужно будет сразу посадить на кол.
Впрочем, мурза все еще не мог решить, как поступить с этими — что устроили кровавую драку у него во дворце, но тем не менее называются друзьями. Может, напоить бриллиантовым кофе? Или приказать без лишних хитростей отрубить головы? А вдруг Франческо обидится? Может, у жадного, хитрого итальяшки имелась какая-то скрытая мысль, которую он, старый обленившийся толстяк, не удосужился разгадать?
— Фейха! — громко крикнул мурза во двор. — Поди сюда. И прихвати чистую тряпку. И мох сухой!
Он вернулся в комнату и наконец-то указал гостям на стол:
— Присаживайтесь, угощайтесь, — а сам открыл конверт.
Письмо оказалось пустым. Франческо просто писал, что помнит его, что желает счастья и здоровья, что надеется основать новый торговый дом, и если получится — пришлет вестника и попросит помощи в основании представительства в Крыму и Стамбуле. Писал, что молодой капитан Артур напоминает его в молодости, — но кто знает теплую и податливую Бетти, он вполне может оказаться и чужим семенем. Это означало, что за посаженного на кол купца Кроче и вправду может обидеться. А что касается русского…
Кароки-мурза оторвался от письма, стрельнув глазами поверх листа: плечистый гость жадно поглощал персики вперемешку с грушами и виноградом, но взгляд его оставался холодным и безразличным, словно душой тот находился в другом месте и ином мире.
По балкону затопали босые ножки, и к комнату вошла молодая черкесская невольница в полупрозрачных шароварах тонкого китайского шелка и большой грудью, выпирающей из-под широкой атласной ленты, перекручивающейся впереди.
— Перевяжи ему руку, — кивнул хозяин на русского.
Невольница опустилась перед гостем на колени, прикоснувшись грудью к его ноге, осторожно приподняла раненую ладонь, наложила на кровоточащее отверстие пук лечебного болотного мха, осторожно примотала длинной полотняной лентой. Англичанин не мог оторвать похотливого взгляда от смуглой спины рабыни, расширяющейся в крутые бедра, а вот русский… Для русского ее словно не существовало вовсе. Взгляд его не дрогнул и не потеплел ни на мгновение, рука не шелохнула в ответ на ласковые прикосновения ни одним пальцем.
— Так каковы ваши планы, дорогой Артур? — Голос хозяина дома заставил англичанина вздрогнуть.
— Я? — Он испуганно схватился за виноградную гроздь, облизнул алые губы. — Я хочу продать здесь привезенные из Испании ткани, купить русских мастеровых и перепродать их на север Италии. Надеюсь, выручки и накоплений за прошлый год хватит, чтобы заменить мой старый неф на что-нибудь более крепкое.
— Понятно, — шумно втянул воздух мурза. По мере того, как он успокаивался, к нему возвращалась старческая одышка. — Понятно. Жаль только, мой дорогой, хороших невольников в Балаклаве нынче не купить. Не купить…
Он надолго задумался — потом, встрепенувшись, продолжил:
— Я думаю, разгрузив судно, вам следует отойти и встать на якорь. Тогда не придется платить за стоянку. А самому тем временем отправиться в Мангуп-город. Туда ногайцы после прошлогоднего набега на Дон много невольников отогнали. Там и цена ниже окажется, и выбор больше.
— Так ведь гнать придется, — развел руками англичанин. — Одному не уследить.
— Тут я помогу, — кивнул хозяин дома. — Я, может, и не бей, но несколько мурз в Кара-Совских степях мне в преданности поклялись.
— Я буду искренне благодарен вам, Кароки-мурза.
— Скажи мне, Магистр, — повернул мурза голову к русскому, — почему ты так уверен, что сможешь уничтожить Московию? У тебя есть армия, у тебя есть преданные друзья или тебе известен заговор возле царя?
— У меня есть знание, — бросил, словно выплюнул, гость.
— Ты великий колдун или алхимик?
— Нет, я просто умный, — оскалился воин. — Я знаю, как победить Москву. Знаю слабое место.
— Не ты первый, — со вздохом покачал головой Кароки-мурза. — Немногим больше десяти лет назад в Бахчисарае сидел князь Бельский Семен Федорович и говорил то же самое. Обещал довести до самой Москвы и посадить на трон, дань наложить на всех от мала до велика и казну царскую выгрести досуха. И что? Только до Оки и добрались.
— Князь Бельский — выродок, предатель и идиот, — отмахнулся русский. — Все, на что хватало его мозгов, так это набрать толпу побольше, да забежать с неожиданной стороны. А мужик русский — он как медведь: с какой стороны ни забегай, а когтистую лапу схлопочешь. Россию не нахрапом брать надо, ее сперва вымотать потребно, чтобы сама потом упала. Чтобы сама смерти захотела, и оставалось подойти только, да добить.
— Это каким образом? — Мурза окончательно успокоился и наконец-то отложил лук. Но не далеко, на расстояние руки.
— Вот Девлет-Гирея встречу, ему все и расскажу.
— Боишься, как бы Московия не пострадала?
— Отчего? — не понял русский.
— Как отчего? — усмехнулся хозяин дома. — Ты только что говорил, что гибели Московии хочешь. А секрет ее живучести бережешь. Почему? Уж не боишься ли, что, узнав тайну, кто-нибудь и вправду уничтожить ее сможет?
— Тайну… — Воин отмахнулся от невольницы, облизнул пересохшие губы. — Тайну? Хорошо, коли сами готовы все сделать — так черт с вами, делайте. Только до конца дело доведите…
— Фейха! — Мурза понял, что сейчас прозвучит нечто, совершенно излишнее для посторонних ушей. — Ступай отсюда. На кухню иди.
Русский проводил ее холодным отрешенным взглядом, видя перед собой не человека или красивое тело, а всего лишь возможного соглядатая.
— Тайна… Тайна погибели московской проста, как батон за тринадцать копеек. На Россию нужно ходить набегами. Два раза в год, лет десять подряд, без передышек и послаблений. Один раз — ранней весной, во время посевной, чтобы не дать посадить хлеб. Второй раз — осенью, во время уборочной, чтобы не дать собрать то, что посадить-таки удалось. И на следующий год точно так же, и на следующий. В первый год, может, голода и не начнется. Но на второй или третий — наверняка. К четвертому-пятому русские начнут пухнуть и дохнуть, станут сами выбегать навстречу татарским коням и проситься в рабство. К десятому году они просто вымрут. Мы приедем туда теплой весной, пустим коней пастись на заросших травой пустых городских улицах, выберем себе лучшие дворцы и просто останемся там жить.
Англичанин громко сглотнул и принялся жадно пожирать яблоки, словно голод уже наступил. Мурза задумчиво сунул в рот уголок письма и заелозил им между зубами. Покачал головой:
— Ранней весной, после стаивания снега, земля сырая, размокшая. Войску по степи не пройти, завязнет. Осенью, после летнего жара, трава пересыхает, горит, как порох, коням есть нечего.
— А кто говорил, что будет легко? — рыкнул русский. — Для того армия и придумана, чтобы делать то, что нужно, а не то, что проще. Командир прикажет — и зимой, через снежную степь должны пойти.
— Лошади перемрут…
— С собой припас возьмите. Готовиться к походу нужно, а не просто так вперед чесать! — Гость внезапно остыл и махнул рукой: — Чего я тут распинаюсь? С Девлет-Гиреем говорить нужно, вам-то что…
— Вымотают такие походы конницу… — Мурза, спохватившись, сунул письмо за пазуху. — Каждый год по два раза, да в самое плохое время.
— Так воевать-то им не придется! — хлопнул ладонью по столу русский. — Никаких великих сражений и кровавых побед! По землям, главное, рассыпаться, рубить тех, кто зазевался, разгонять по лесам, кто удрать успеет. Не дать мужикам к сохе встать. Пусть по схронам и лесам посевную пересиживают. А коли еще и добычу татары прихватят — так то и лучше.
— Ну, полон какой-никакой всегда попадется, — кивнул мурза. — Найдут чего пригнать. Но вот время… — Он мотнул головой. — Ладно, тут подумать нужно, так сразу и не решишь. Послезавтра сюда приходите. Как разгрузку закончите и неф на якорную стоянку уведете, тогда, милостью Аллаха, может, поймем, как с вами поступить следует.
— Благодарю вас, Кароки-мурза, — поднявшись, поклонился купец.
Русский просто выпрямился, прихватив с собой яблоко, и покровительственно кивнул:
— Значит, до послезавтра?
— Да, — устало кивнул хозяин дома в ответ на грубость гостя. — До послезавтра.
Когда странные визитеры ушли, мурза налил себе из кувшина холодного кофе, выпил небольшую чашечку, затем вышел на балкон:
— Фейха! Коврик постели…
К тому времени, когда он неспешно спустился вниз, толстый войлочный коврик уже лежал неподалеку от того места, куда дикий русский сбросил нерадивого привратника: между зарослями шиповника и ароматными розами, на дорожке, указывающей на Стамбул и находящуюся за ним Мекку. Андрея уже убрали, и мурзе мимолетно подумалось: интересно, остался ли тот жив после всего, с ним случившегося, или наконец добился для себя окончательного конца? Впрочем, сейчас у мурзы имелись дела поважнее, и воспоминание о покалеченном рабе быстро улетучились из его разума.
Хозяин дома подошел к бассейну, в соответствии с заветами Корана тщательно умылся, после чего опустился коленями на коврик, наклонился вперед, слегка прикоснувшись губами к грубому ворсу:
— Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его…
Кароки-мурза свято исполнял все заповеди Пророка — хотя, может быть, делал это не столь рьяно, как положено истинному мусульманину. Пять раз в день он возносил молитву Богу — но делал это не каждые три часа, а утром и вечером: возносил две молитвы после рассвета и три — перед закатом. Он честно платил ежегодную очистительную милостыню — но отрывал от себя заметно меньше, чем мог. Разумеется, во время рамадана он с восхода до заката полностью воздерживался от еды, питья и красоток из своего гарема — но на святой хадж в Мекку так и не решился, раз за разом откладывая его на потом. Однако Господа, по всей видимости, вполне устраивало такое служение, поскольку именно во время молитвы султанского наместника в Балаклаве обычно и посещали наиболее удачные мысли.
Вот и сейчас, произнося негромкие слова молитвы, Кароки-мурза думал. Думал о Московии.
С этой далекой северной страной было связано само основание их нынешнего рода. Немногим более полутора веков назад его далекий предок, осевший на землях крымского полуострова обедневший генуэзский дворянин Крокко Виолетти, принеся вассальную присягу тогдашнему хану Мамаю, во главе одного из отрядов итальянской пехоты, вместе с армянскими, осетинскими и черкесскими ополчениями при поддержке ногайской орды отправился в далекую Московию защищать право хана на титул царя, ныне утративший всякий смысл и затасканный множеством мелких крымских и астраханских ханов. Но на далеком Дону, на Куликовом поле, мамаевскую рать едва ли не начисто стоптала русско-татарская конница, приведенная московским князем Дмитрием.
Хитрый московский князь не просто разгромил своего законного сюзерена — он привел с собой посмотреть на это зрелище множество торговых людей как из южных стран, так и своих, русских. В результате, к тому времени, когда Мамай вернулся домой, здесь уже знали про его разгром — и не просто знали, а успели услышать в подробностях, с преувеличением бед в десятки раз. На недавнего правителя смотрели, как на чумного, поминутно боясь, что вот-вот прискачут закованные в железо московские или тохтамышские воины, и уволокут его на расправу пред грозные очи победителей.
С поверженным господином остались только верный клятве Виолетти да несколько ногайцев. Итальянец сразу понял, что на родине Мамаю покоя уже не предвидится, и направил письмо османскому султану с просьбой предоставить убежище, но трусливые татары, опасаясь гнева Тохтамыша, ночью зарезали хана, о чем сами же с гордостью и заявили. Кто были эти предатели? История затерла их имена. А Крокко Виолетти остался предан господину и после смерти Мамая, не позволив тайно сбросить его в сточную канаву и устроив на остатки воинской казны пышные похороны, мало уступавшие по величию похоронам прочих родовитых правителей. Могильный курган поныне возвышается между Феодосией и Старым Крымом и носит гордое название «Шах-Мамай».
Вопреки уверенности трусливых шакалов, Тохтамыш не покарал преданного мамаевского слугу и сохранил за ним владения вокруг Кара-Сова, а турецкий султан прислал соболезнования, кошель золота и приглашение на службу. Когда это было? Всего сто пятьдесят лет назад. В те времена владения османской империи составляли всего лишь узкую полоску на южном берегу пролива со звучным названием Дарданеллы.
Подумать только: Османская империя тянулась вдоль пролива от Средиземного моря до Черного полосой едва не в сотню верст шириной! Мог ли кто поверить тогда, что спустя двести лет эта империя раскинется от Адриатического до Каспийского моря, выйдет к берегам Персидского залива, поглотив в себя Болгарию, Грецию, Венгрию, Молдавию, Крым, Грузию, Курдистан, Месопотамию, Египет, что ее землями станет все африканское побережье Средиземного моря, острова Кипр, Крит — да и все прочие почти по всем ближайшим морям.
— Велик Аллах, всемилостивейший и всемогущий, велики его милости к преданным рабам его, — опять наклонился к коврику мурза.
Крокко Виолетта, назло своим соотечественникам, предавшим память хана, принял ислам, а назло бесчестным ногайцам — принес клятву верности далекому султану.
Именно это правило оставил он своим потомкам: преданно служить султану не во имя господина, а назло соседям. Завет предка принес свои плоды спустя сто лет, когда галеры Великолепной Порты вошли в бухту Кафы и генуэзские колонии покорно превратились в крымский санджак. К этому времени имя «Крокко» постепенно преобразилось в более привычное османскому слуху «Кароки», но Османская империя не забыла рода, преданно служившего ей несколько поколений, и один из представителей династии Кароки неизменно назначался султанским наместником в Балык-Кае.
А вот московскому княжеству предательство на пользу не пошло. Его земли оказались надолго отрезаны от Черного моря владениями Литовского княжества и Астраханского ханства, и о его существовании напоминали только невольники, время от времени пригоняемые с Волги, да добыча лихих ногайских юношей, которые время от времени уходили в далекий поход через приволжскую широкую степь или Дикое поле, появившееся на месте бывших литовских владений.
— Велик Аллах, мудрость и справедливость его не знает границ, деяния его праведны и назидательны, а милость приходит к воистину достойным благодати.
Для Великолепной Порты Московии просто не существовало. Как не существовало Дании или Англии. Разумеется, мурзы знали про эти далекие земли, но какой в них смысл? Вот когда воины Оттоманской империи подберутся к городам этих стран — тогда и настанет пора про них узнать. А пока что сипахи и янычарский корпус доблестно перемалывали хвастливых немецких и французских рыцарей, храбрых, но неумелых венгров и литвинов, медленно и неуклонно сдвигая северные границы империи вглубь Европы, славянские вассалы и гази охраняли границу с Персией, не желающей смириться с потерей своих ближайших соседей, еще совсем недавно преданно плативших дань.
Однако маленькая далекая страна внезапно показала зубы, напав на неоднократно заверявшее Великую Порту в дружественности Казанское ханство. Премудрый Сулейман — да будут долгими его годы, — даже приказал крымскому хану пойти казанцам на помощь. Но, перейдя через Дикое поле, татары уткнулись в высокие стены Твери, на них налетела русская кованая конница… И казанского ханства больше не стало. Теперь возопит о помощи Астраханское ханство — но непобедимая армия султана завязла сразу в нескольких войнах на далеких границах империи, а крымский хан сидит в Бахчисарае и вспоминает прошлые победы.
Да, далекая Московия неожиданно превратилась в очень близкую головную боль. Если так пойдет дальше — то уже не янычары через несколько лет подойдут к границам России, как называл ее сегодняшний безумный гость, а русские сами появятся у рубежей империи. Впрочем, уже сейчас Османские владения отделяют от русских только Дикое поле да Ногайская степь. Падет Астраханское ханство — границы сомкнутся.
Мурза вознес еще одну молитву. Лишнюю — хотя, конечно, молитва Аллаху лишней не бывает. Но, может быть, Всемогущий объяснит, почему русский так упрямо желает иметь дело именно с Девлет-Гиреем?
— Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его…
Девлета Кароки-мурза вспомнил далеко не сразу — да разве просто упомнить множество сыновей, рожденных в многочисленном ханском гареме? Девлет, словно назло Сахыб-Гирею, стремящемуся осадить кочевников на землю и даже построившему в степи несколько мечетей, вокруг которых предполагалось разрастание будущих городов, кочевал вместе с одним из ногайских родов, беем которых сделал его отец. Ходил в набеги. Сам — на черкесов, вместе с астраханскими ногаями несколько раз поднимался вдоль Волги и грабил московские земли. По приказу султана ходил на Тулу. Один из множества Гиреев, ничем не лучше и не хуже других.
Хотя… Хотя невольников на крымских рынках стало маловато. Сахыб-Гирей, не запрещая подданным ходить в набеги на соседей, сам засиделся в столице, выбравшись из нее только дважды, когда отправлялся под рукой премудрого великого Сулеймана усмирять взбунтовавшиеся молдавские земли.
Да, после купания в Оке Сахыб потерял интерес к военным походам. Десять лет назад, отправившись с князем Бельским покорять Москву, войско дошло до Оки, начало переправу. Но тут, непонятно откуда, появилась русская дружина — скорее всего, порубежный разъезд. Увидев исконных, ненавистных врагов, русские, не считаясь с их числом, ринулись в сумасбродную атаку, изрубили часть не ожидавших столь скорой сечи татар, а остальных загнали обратно в воду. Сахыб-Гирей, наравне с простыми воинами, переплыл Оку обратно, держась за гриву коня и благодаря Аллаха за то, что из-за жары не стал надевать доспеха, но все равно вдоволь нахлебался мутной воды.
Татарская орда простояла тогда на своем берегу несколько дней. Русские воеводы за это время успели подвести еще несколько дружин, разбили воинский лагерь. А когда Сахыб-Гирей увидел, что они подвозят еще и пушки, — хан повернул назад.
— Да падет гнев Господа на головы неверных, и да пребудут победы с войском великого султана…
Да, после купания в Оке Сахыб-Гирей потерял интерес к походам, И он не станет вести войска через Дикое поле дважды в год в самую что ни на есть распутицу.
План русского по разорению Московии казался мурзе вполне осуществимым. Более того, план этот всеми своими деталями полностью отвечал интересам Великолепной Порты. Он позволял избавиться от набирающего силу, крайне опасного империи врага, он не требовал присутствия султана и привлечения лишних войск. Этот план можно было бы осуществить силами крымского вассала, силами ханства…
Кароки-мурза понял, что Аллах внял его молитвам и вложил в слабый разум нужную мысль: разорение и уничтожение Московии необходимо. Оно полезно Османской империи и угодно Богу. Мурза, кряхтя, поднялся и заметил, что одышка опять исчезла — значит, Аллах дарует ему силу для осуществления замысла. А голове по-прежнему роились мысли, постепенно укладываясь одна за другой в стройный план.
Сахыб-Гирей неспособен вести долгую изнурительную борьбу против скрытого за Диким полем врага. Значит, нужен более молодой, энергичный и властный хан. Хан, у которого хватит терпения на протяжении десяти лет раз за разом упрямо поднимать татар и гнать их через раскисшую степь к московским рубежам. Делать это несмотря ни на что, настырно и безраздумно.
Перед мурзой сразу появился образ русского, широкоплечего, ненавидящего, тупо устремленного к уничтожению Московии — и умеющего, надо сказать, отважно драться. Этот действительно станет раз за разом накатываться на московские земли, пока его не убьют или пока он не добьется своего. Он станет атаковать Московию, даже если ему придется идти через Дикое поле в одиночку. Что же, Сулейман Великолепный приветствует в мудрости своей привлечение на службу Блистательной Порте любых иноземцев, будь они хоть трижды иноверцами, лишь бы честно исполняли свой долг. Но вот татары… Татары могут не признать над собой власти русского, эти дикари не умеют чтить приказы и уважать волю султана. Им нужен правитель из наследных ханов…
Мурза поймал себя на том, что по-прежнему стоит у молитвенного коврика и смотрит в сторону далекой Мекки. Он пригладил тонкую длинную бородку, повернулся и неспешно пошел к бассейну.
Наследный хан… Помнится, русский хотел Девлет-Гирея? Хорошо, будет ему Девлет-Гирей! Власти султанского наместника в Балаклаве вполне хватит, чтобы заставить никому не известного степняка прислушаться к своей воле. Девлет-Гирей станет ханом, русский — калги-султаном. И посмотрим, чего им удастся добиться за ближайшие пару лет. Если ногайские орды не будут разбиты в ближайшие походы, тогда он, Кароки-мурза, лично отправится в Стамбул, припадет к ногам султана и изложит ему свой план, сразу похваставшись первыми успехами. И тогда, милостью Аллаха, он вернется назад с фирманом для Девлета на крымское ханство. Давно пора сместить обленившегося Сахыб-Гирея. И коли такое случится… Мурза зачерпнул из бассейна прохладной воды и ополоснул разом разгоревшееся лицо. Коли такое случится, то крымским пашой — наместником в Кафе, или Малом Стамбуле, как ее начали в последнее время называть, — то крымским пашой наверняка будет назначен тот, кто сможет более умело распорядиться своим постом, и сможет приумножить славу империи, действуя руками всего лишь одной из ее провинций.
Кароки-мурза снова омыл лицо и поднял глаза к стремительно темнеющему небу. Наступала ночь — но одышка исчезла вместе с усталостью, а желания посетить гарем не возникало. Мурза понял, что не успокоится, пока не напишет несколько писем: охранную грамоту для безумного русского, подробное письмо с обещанием милостей в обмен на доверие к посланцу Девлет-Гирею, и еще одно письмо, которое русский отвезет Девлету сам. Кроме того, нужно вызвать Кара-мурзу и Алги-мурзу со своими нукерами из Кара-Сова. Пусть проводят русского до ногайских кочевников, не то он со своим больным разумом наверняка зарубит кого по дороге — устроит кровавую сечу, да и сам в ней пропадет. Нет, пусть выплескивает свое безумие на русскую границу — там ему и место. Как его звали? Магистр? Странное имя, странный воин.
Сегодня же отпишет грамоты, утром разошлет их с гонцами, а потом останется только ждать…
Кароки-мурза внезапно остро пожалел, что назначил визитерам встречу на послезавтра, а не на утро. Уж слишком сильно влияла на разум османского чиновника итальянская кровь — и ждать он очень, очень не любил.

Глава 2. Граница

Миновав последний на своем пути шумный ямской двор, обоз втянулся в густые лесные дебри. Могучие ветви дубов и ясеней дотягивались друг до друга даже через широкий, саженей в шесть, хорошо накатанный тракт, застилая небо, и для путников наступили сумерки. Наверное, именно в таких чащах и должны обитать лешие, бабы-яги, анчутки, царь-змеи, соловьи-разбойники и прочая нечисть, а также водящие с нею дружбу душегубы-станишники. Обживают глубокие дупла десятиобхватных дубов, ставят схроны на развилках столетних берез, устраивают тайные селения в за темными непроглядными зарослями густых ельников — чтобы ночью али днем прокрасться к живой дороге, дождаться несчастного путника, да сожрать-ограбить-утащить, не оставляя от несчастного даже косточки.
Однако обозников мало беспокоили обитатели леса — что живые, что заколдованные. Потому, как впереди отряда ехали пятеро бояр в полном своем ратном вооружении: в панцирях и бахтерцах, поверх которых у двоих были надеты зерцала, в шеломах и мисюрках, каждый со щитом у луки седла, рогатиной у другого стремени, с саблей и кистенем на поясе и саадаком с луком и стрелами на крупе коня. Всякому смертному известно, что русского витязя и одного любой соловей-разбойник или баба-яга испугается — а тут целых пятеро!
Причем бояре составляли не единственную защиту обоза. Позади, за небольшим табуном из двух десятков лошадей, скакали еще пятеро оружных смердов. Эти, ленясь из-за жары, доспеха не надевали, но сабель и рогатин, кистеней и топоров не скрывали. У едущих на телегах молодых парней тоже либо за поясом, либо рядом, под рукой, поблескивало по топору. Трясущиеся на некоторых телегах бабы, правда, воительниц изображать не пытались, но у единственной всадницы, — стройной, синеглазой, остроносой девушки, — у луки седла, перед левым коленом, болтался саадак с угольно-черным луком, а по правую сторону висел плотно набитый стрелами колчан. Из прочего оружия у нее имелся только большой косарь, свисающий с тонкого плетеного ремешка на желтой металлической цепочке. Скорее всего, не золотой — драгоценный металл мало подходит для воинской справы.
Напади лесные обитатели на подобных путников — скорее, не добычу они получат, а лес очистится на долгие годы от дурной славы.
Потому и не беспокоился никто из обозников, глядя по сторонам, потому и не слышалось вокруг ни подозрительных перестуков, ни выкриков неурочных птиц. А может, просто дело свое воевода тульский делал честно и давно извел в округе и дурных людей, и дурную нежить.
Провиляв верст десять по лесу, дорога неожиданно уперлась в пологий вал, из которого в южную сторону торчало множество заточенных бревен, и повернула вправо. Один из бояр, легко пришлепнув плетью коня, взметнулся на вал, закрутился на месте, изумленно присвистнув.
— Чего там, Гриш? — окликнули его товарищи.
— Рожон натуральный! Да частый такой, что и пешему не пройти. А лошадь точно брюхо распорет. На совесть вкопали. Коли рубить или выкапывать — дня два уйдет. А там дальше, — он махнул рукой в сторону леса, от края которого вернулся, — завал сделан, вроде бурелома. Лучше не соваться.
Всадник вернулся на дорогу, и остановившийся было обоз двинулся дальше. Еще пара часов пути — и впереди показались островерхие крепостные башни Тулы.
— Может, здесь переночуем? — предложил один из всадников, из-под шелома которого на лоб выбилась рыжая прядь.
— А что, нам спешить некуда, — пожал плечами тот, которого называли Гришей. — Давайте здесь встанем.
— Давайте, — согласился еще один боярин, и обоз, свернув с дороги на некошеный луг, начал сворачиваться в круг.
За время долгого пути люди уже привыкли устраиваться на ночлег, а потому действовали быстро и привычно: десяток смердов отправились к ближайшему леску за валежником, остальные принялись отпускать привязанных к некоторым телегам коз и коров, распрягать коней. Бояре, не отвлекая людей от работы, сами расстегнули подпруги, сняли седла и потники, освободили коней от уздечек.
Вскоре над лугом, к которому еще только подкрадывались сумерки, запылали несколько костров, запахло жареным мясом, послышались веселые голоса, женский смех, заглушаемый всхрапыванием лошадей, по-кошачьи кувыркающихся в свежей траве. С наступлением темноты все звуки затихли, а под первыми лучами солнца, не тратя времени на разведение костров, путники перекусили оставшейся с вечера холодной убоиной, и вскоре обоз, оставив после себя изрядно вытоптанную проплешину, вернулся на торную дорогу. Солнце еще не успело высушить росу на зеленых листьях, когда первые телеги загрохотали по ведущему к городским воротам мосту.
— Эй, кто такие?! — забеспокоился стрелец, увидев на дороге довольно сильный отряд, да к тому же при оружии, и перехватил бердыш горизонтально, перегораживая проход.
Услышав тревожный окрик, из караулки появились еще трое заспанных, но при оружии и в тегиляях воинов.
— Бояре Батовы с имуществом своим и дворней! — во всю глотку, чуть не на полкрепости, проорал Григорий. — В поместья свои едем, государем Иваном Васильевичем нам дарованные!
Впрочем, ему действительно было чем гордиться: отныне он и его братья являлись не просто оружными людьми, выставляемыми их отцом, Евдокимом Батовым, согласно реестрового списка, наравне со смердами или просто наемными людьми. Отныне они сами имели землю, данную им на кормление, и сами приходили по призыву, приводя с собой своих людей, живущих под их волей и присягающих им на верность. Бояре — люди, с которых Русь и государь не берут тягла и не требуют иных повинностей, которым самим ежегодно приплачивают по три рубля золотом в обмен на одно-единственное обязательство: в любой момент сесть в седло и помчаться на битву с врагами Отечества, откуда бы они ни появились, и как бы ни были сильны.
— Где имения-то? — уточнил стрелец, опуская бердыш острым стальным оковьем на землю.
— У Донеца и на Осколе.
— А-а, — кивнул, сторонясь, караульный, и только после того, как красующиеся воинской выправкой и боевым вооружением бояре проехали мимо, негромко добавил: — Изюмский шлях… Молодые совсем все.
Богатый торговый и ремесленный город еще толком не проснулся — лишь редкие лавки только-только раскрывали ставни и выставляли прилавки, по улицам еще не ползали груженые повозки, не сновали во множестве целеустремленные люди. Потому обоз пересек крепость от ворот до ворот немногим более, чем за полчаса, и вскоре выехал на тракт по другую сторону Тулы.
Вокруг шелестели точно такие же луга, как и вчера, раздвигали в стороны толстые, прочные ветви дубы, вонзались в небо, подобно пикам, островерхие ели. Однако что-то неуловимо изменилось, отчего люди снимали шапки и крестились, сбивая разговоры и подавляя смех. Хотя, конечно, изменение произошло не вокруг, а в душах людей — ибо они не могли не понимать, что покидают исконные границы земель Московского княжества, выезжая в места, которые всего пару десятилетий назад считались Степью — владениями крымчан и татар, отбитыми ими у Литовского княжества и разоренными до того, что не осталось в них живой человеческой души, а потому и название за здешними землями установилось красноречиво-пугающее: Дикое поле.
Оружные смерды посерьезнели, кое-кто даже забрал с телег добротные дедовские колонтари или собственноручно простеганные и вываренные в соли для дальней дороги тегиляи. Часть из них, оставив табун под присмотром четырех витязей, выдвинулись вперед и там, где появлялась возможность, скакали по сторонам обоза, внимательно вглядываясь в окружающие луга, заросли кустарника и стену подступающего к самому тракту леса.
Между тем, дорога невозмутимо петляла между холмов, там, где не было обхода — лезла вперед, переваливая пологие возвышенности, пересекала по бревенчатым мостам неширокие реки и ручьи. Именно мосты одним своим видом постепенно успокаивали путников: раз мосты на проезжей дороге появились — стало быть, под рукой Москвы земля оказалась. Любая местность, войдя в состав быстро разрастающейся Руси, в считанные годы преображалась, расцветая и богатея на глазах. Государь Иван Васильевич сразу снижал налоги, отменял татарское и европейское рабство, поощрял строительство мануфактур и заводов. И первым признаком превращения иноземных владений в русские становилось строительство повсюду мостов, а затем и появление ямских станций, с незапамятных времен ставших отличительным признаком именно русских дорог.
Час проходил за часом, солнце медленно пересекало небосклон — а обоза никто не трогал. Смерды постепенно успокаивались, доспехи вскоре перекочевали обратно на повозки, щиты снова повисли на седельных луках. Никто не покусился на перевозимое добро и на второй день, и на третий, и на девятый. Около полудня десятого дня на путников дохнуло родным для обитателя Северной Пустоши запахом: тракт уперся в заболоченную равнину и принялся огибать ее, потихоньку заворачивая к западу, затем уткнулся в густой бор, повернул снова на юг и впереди, на пологом холме, оказалась могучая деревянная крепость. Стены ее поднимались на высоту не менее трех человеческих ростов, и из направленных вдоль стен амбразур хищно смотрели пушечные стволы.
— Елец, — понял Григорий Батов, размашисто перекрестившись на висящую над воротами икону.
Здесь дорога проходила не через город, а под стенами, под присмотром явно немалой артиллерии, но проехать так просто, как через Тулу, не удалось — из ворот выметнулся конный разъезд в полтора десятка бояр и ринулся за обозом в погоню. Слова старшего из братьев воеводе оказалось мало, и ему пришлось показать ввозные грамоты. Только после этого тот смягчился, пожелал хорошей дороги и посоветовал, прежде чем занимать земли, явиться в Оскол, к тамошнему воеводе боярину Шуйскому — дальнему родичу опальных князей.
Снова потянулась дорога. Поскрипывали колеса, проплывали мимо леса, и смерды, загибая пальцы, старательно пытались определить — это какого же размера их родная Святая Русь? Три дня они пробирались с Оредежа к Новгороду. Потом почти двадцать дней — от Новгорода до Москвы. Два дня Москву огибали, потом еще двенадцать дней пути от столицы до Тулы, десять — до Ельца, а конца пути так и не видать. И поневоле вспоминались набеги на соседнюю Ливонию, которую вдоль и поперек конному за пару дней проскочить можно. И как только схизматикам ума не хватает веру истинную принять, да под руку великого государя пойти? Тогда и про войны навеки забудут, и про вековую дикость свою. Будут честно трудиться, жить спокойно, да детей растить — чего еще человеку нужно?
Лесов вокруг становилось явно меньше, однако и степью эти места назвать язык не поднимался — еще бы, если в Северной Пустоши везде, куда ни кинь взгляд, колышутся леса, между которыми местами попадаются проплешины выпасов и полей, иногда встречаются огромные незаросшие пространства, вроде Кауштина луга, но всегда — в окружении лесов. Здесь, скорее, островами стоял лес, и даже самую густую и огромную рощу рано или поздно можно было объехать кругом по полям и лугам — но земель леса пока что занимали ненамного меньше, чем в родных северных местах. Вот разве топи и болота встречались куда как реже, и каждую вязь путники встречали, как старого друга.
Еще восемь дней тянулась дорога, постепенно становясь все уже и под конец превратившись в одинокую колею с высокой травой, покорно ложащейся меринам под копыта. И вот впереди, на широкой прогалине между россыпью крутобоких холмов и узкой прозрачной рекой опять показались рубленные в лапу крепостные стены.
— Кто такие, откуда? — строго спросили с надвратного терема, и Григорий Батов в очередной раз с гордостью сообщил:
— Бояре Батовы с имуществом своим и дворней! Едем в свои поместья, дарованные государем Иваном Васильевичем. А в Оскол к вам повернули, дабы воеводе Шуйскому доложиться. Он, сказывали, государем поставлен над здешними землями за порядком следить.
Сверху ничего не ответили, но ворота, скрипнув, растворились, и обоз втянулся внутрь.
В отличие от древнего Копорья, с его высоченными стенами, сложенными из крупных валунов, но тесным, узким двором, здесь рассчитывали в основном на Большой наряд, тюфяки и пищали которого стояли по шесть стволов в каждой башне, а стены не превышали в высоту трех человеческих ростов: все равно ни один воин в здравом рассудке, что с лестницей, что без нее, на крепостную стену ни в жизнь не полезет — убьют. Зато двор был широкий и свободный: не считая высоких навесов над сеном, сметанным в высокие — под стать башням, — вытянутые в длину стога, и таких же высоких и внушительных амбаров, почти все внутреннее пространство крепости пустовало. Хотя наметанный глаз боярина сразу подметил начисто вытоптанную землю, плотную, как камень, и пустующие навесы с загородками у дальней стены, рассчитанные на многие сотни лошадей. Не слышно было и мычания коров, похрюкивания откармливаемых к общему столу кабанчиков.
Больше всего Оскол напоминал Свияжск — крепость, построенную государем неподалеку от Казани после первого, неудачного похода. Она предназначалась для отдыха идущих на Казанское ханство войск и сохранение их припасов — и после ухода рати выглядела именно так. Еще в глаза бросалось малое число одетых в тегиляи стрельцов и большое — кованных в железо бояр. На севере порубежные крепости состояли в основном из стрелецких отрядов, а бояре собирались только на смотр, либо в поход на неправильно ведущих себя соседей.
Изба воеводы так же мало напоминала втиснутое на свободное пространство жилище — это оказался добротный дом в два жилья, крытый толстой дранкой и окруженный высоким частоколом, отрезающим от пространства крепости еще один, внутренний двор.
Обоз въехал в никем не охраняемые ворота, останавливаясь вдоль внутренней стороны тына. Бояре выждали за воротами, пока хозяин дома выйдет на крыльцо, после чего спешились и вошли, ведя коней под уздцы — демонстрируя тем самым уважение воеводе.
Дмитрий Федорович Шуйский больше походил на думского боярина, нежели на воеводу: упитанный, с солидно выпирающим вперед брюшком. Одет он был в красные шаровары, опускающиеся до самых войлочных тапочек, и шелковую рубаху, поверх которой накинул отороченную горностаем алую суконную душегрейку. Глаза смотрели хитро, с прищуринкой, невольно вызывая в собеседнике ответную улыбку. Еще довольно молодой, лет тридцати, он наверняка получил воеводское место на кормление не за заслуги, а чьими-то хлопотами. Поскольку Шуйские уже давно жили в опале — получил несколько лет назад. Как это часто бывало, про ставленника крамольников, занимавшего не очень доходную, но хлопотную волость, забывали до тех пор, пока с делами своими он справлялся хорошо, жалоб на него много не шло, и мороки своему приказу он не доставлял.
— Рад видеть, гости дорогие, — приложил он руку к груди и слегка наклонился. — Входите, откушайте с дороги, чем Бог послал. Эй, Мажит! Отведи обозников в трапезную стрелецкую, пусть покормят.
— Слушаю, боярин. — Босой татарчонок лет пятнадцати, выкатившийся из-под небольшой скирды, вскочил на ноги, поклонился, и принялся махать руками, зовя смердов за собой: — Быстрее, быстрее идите, коли холодного жевать не любите. Обедали недавно в крепости.
Бояре же, сняв шеломы, перекрестились и следом за воеводой вошли в дом.
В трапезной две раскосые невольницы в легких сарафанах торопливо обмахивали стол тряпками. В воздухе висел сочный запах жаркого, отчего у гостей моментально засосало под ложечкой.
— Сейчас, — усмехнулся в бороду воевода. — Сейчас пироги принесут. Так какими судьбами занесло вас в порубежные земли, бояре?
— Милостью своей государь Иван Васильевич, — перекрестился Григорий Батов, — дай Бог ему долгие лета, даровал нам поместья на землях корочаевских. Туда и едем. Варлам, дай ввозные грамоты.
Рыжий кудрявый витязь лет двадцати пяти раскрыл скромную холщовую сумку, свисающую с плеча, и протянул воеводе несколько свитков. Дмитрий Шуйский сдвинул их на край стола, освобождая место для блюда с пряженцами, потом принялся по очереди разворачивать:
— Та-ак… По левому берегу Оскола… Боярину Григорию Батову…
Он поднял глаза на гостей. Григорий поднялся, поклонился. Несколько секунд воевода всматривался в его лицо — голубые глаза, темно-каштановые прямые волосы, острый подбородок, проглядывающий сквозь редкую бороду, — потом спросил:
— Старший, что ли?
— Старший с отцом на старом поместье остался, Дмитрий Федорович, — поправил его гость. — Я второй буду.
— Хорошо, — кивнул боярин Шуйский и взялся за второй свиток. — Земли корочаевские… Деревни Снегиревка и Рыжница, и между ними… Сергею Батову.
Поднялся и поклонился, пригладив густую и окладистую не по возрасту бороду, боярин в бахтерце, удивительно схожий с братом.
— Добрые места получил, — кивнул воевода и спохватился: — Вы угощайтесь, гости дорогие, на меня не глядите. Обедали мы недавно. На снедь сию ныне и смотреть не могу.
Потом развернул третью грамоту:
— Земли корочаевские, по правому берегу Донеца… Боярину Варламу Батову…
Поднявшийся Варлам выглядел словно чужаком среди прочих Батовых: рыжий, курчавый, лопоухий, с бесцветными глазами, заметно выше ростом, но более узкоплечий.
— А это жена моя, боярыня Юлия, — указал он на остроносую девушку, оказавшуюся единственной всадницей в обозе. Голову боярыни не по обычаю вместо убруса укрывал немецкий бархатный берет с одиноким разноцветным пером. Женщина, правда, предпочла бы ходить и вовсе простоволосой — но в теперешней Руси это считалось немалым позором. Юбок бывшая спортсменка также не переносила, поэтому носила шаровары из тонкой шерсти, уходящие в низкие яловые сапожки. Естественно, и над шароварами укрывал стройное тело не привычный вышитый русский сарафан, а черный шелк еще неизвестной в этом мире блузки, сшитый дворовыми девками Евдокима Батова частью с помощью боярыни, частью — как сами умели. Поэтому ворот блузки застегивался сбоку, как на косоворотке, и рукава были не вшитые, а выкроенные вместе со спинкой и передом. Зато на груди алела умело вышитая роза.
— Татарка, что ли? — удивился воевода.
— Сам ты татарин! — моментально вскинулась женщина. — Да я тебя раз в пять русее!
— Да не хотел я тебя обидеть, помилуй Бог, — отмахнулся обеими руками Дмитрий Федорович. — Да и чем? У меня половина друзей на татарках женаты! Кто себе знатного рода сосватал, кто в походе в полон взял. Да еще казаки, что ни год — турецких и татарских ясырок на продажу приводят. Многие поначалу для хозяйства да баловства покупают, а потом, глядишь, и прикипают.
— Я, что, похожа на рабыню? — поднялась во весь свой рост Юля.
— Боже упаси, — опять отмахнулся боярин Шуйский. — Но больно платье на тебе странное. Я из всего наряда только шаровары татарские ранее видывал.
— Берет немецкий, кофта китайская, штаны татарские, сапожки датские, начинка русская, — чуть не продекламировала Юля.
— Доходчиво рассказываешь, боярыня, — миролюбиво улыбнулся воевода. — К нам тут намедни, опять же, китайские купцы забредали. Тюк шелка за золото оставили. Правда, белый он, не такой, как у тебя.
— Так покрасить можно, — сбилась на хозяйственный совет Юля, и как-то само собой получилось, что ссора угасла. Настроения ругаться больше не было. — Ягодным соком или чернильными орешками, — добавила она, опускаясь обратно на скамью, взяла с блюда румяный пряженец и вонзила в жареный пирог свои крепкие зубы.
Остальные Батовы никакой обиды от предположения Дмитрия Шуйского не ощутили — они прекрасно знали, что русские рода испокон веков роднились с татарскими, и велось это еще с той незапамятной поры, когда в степях кочевали половцы и хазары.
— Земли корочаевские от реки Ерычки с деревнями Кочегури и Малахове… Анатолию Батову…
Едва не подавившись пирогом, поднялся витязь в колонтаре и зерцалах, больше похожий на старших братьев Григория и Сергея. Поклонился.
— И… — развернул воевода последнюю грамоту.
— От речки Ерычки с деревней Головешка… Боярину Николаю Батову.
Самый младший из братьев, всего шестнадцати годов, был закован в куяк и зерцала, борода у него еще не росла — но, судя по бесцветным глазам и рыжим кудрям, лет через десять он должен был стать точной копией брата Варлама.
— Да, — сложил грамоты обратно на край стола воевода, кивнул гостям, чтобы забирали. — Даже не знаю, что и сказать. Поместья вам государем даны обширные. Получи вы такие под Рязанью, враз с родовитыми князьями на одну ногу бы поднялись. А здесь… Даже и не знаю, за доблесть, али в наказание такую награду получили. Небось, отличились недавно, бояре?
— Да по весне в Дерптское епископство прогулялись, — признал боярин Варлам. — Вернулись с добычей…
— Епископство? — удивился воевода. — Это где?
— Лифляндские земли, — уточнил Григорий Батов. — Ливонский орден там обосновался.
— Это у Варяжского моря, с Литвой рядом? Понятно, — усмехнулся боярин Шуйский. — Что сказать хочу? Схизматиков ощипать — дело нужное и богоугодное. Потому как здешние басурмане хоть честно говорят, что Аллаху своему молятся, а эти нехристи имя Господа нечестивыми устами пятнают, имя сына Его, муку за нас принявшего, позорят, ересь свою Им прикрывают…
Воевода несколько раз перекрестился и еле слышно пробормотал молитву.
Гости его тоже перекрестились и откинулись от стола, позволяя турецким невольницам заменить почти опустошенные блюда округлыми серебряными подносами, щедро заполненными сочащимися жирным соком кусками мяса и крупными ломтями какой-то птицы, запеченными до румяной корочки.
— Вот оно, значит, как, — продолжил хозяин дома, на этот раз не утерпев и взяв себе жирную ножку, обтянутую золотистой кожей. — По делам и награда. Дело сделали святое, потому и поместья получили богатейшие. Но за то, что соседей, будь они трижды прокляты… хотя и так им гореть в аду… за это поместья получили вы не у Рязани, а здесь, в самом сердце Дикого поля. Удаль свою теперь казать можете невозбранно, все одно Руси на пользу пойдет.
Воевода неспешно обглодал мясо, отработанным движением кинул кость в окно, из-за которого немедленно донеслось жадное рычание и приглушенное собачье тявканье.
— У вас, бояре, — указал он на Варлама и Григория, — немногим более четырех сотен чатей пашни поднято, у остальных по пять. Стало быть, на смотр и в поход выставлять надлежит по пять оружных всадников в полном доспехе и с оружием… Ну, да это вы сами знаете. По одному ратнику со ста чатей. Первый год я с вас этого требовать не стану, но к следующей осени спрашивать начну по всей строгости. Что еще? Заезжих с Дикого поля без разбора не рубите. Среди них иногда купцы попадаются. Да и сами татары не всегда со злом идут. В Крымском ханстве, почитай, через год на два голод случается. Вот многие и бегут, не выдерживают. Еще казаки донские наезжают, дуваном да ясырем торговать. Продают дешево, больше на хлеб меняют, который сами сажать ленятся. Но для хозяйства мало чего нужного привозят. Все больше золото всучить норовят, да оружие и доспехи турецкие. Ясырь еще пригоняют, девок, баб, невольников. Девок брать у них еще можно — им деваться некуда, — я мужиков нельзя. Бегут, нехристи. До дома слишком близко.
— Это не те казаки, — положив в рот последний кусочек мяса и тщательно облизав пальцы, спросил боярин Григорий, — что по осени у нас Выборг вместе с московской ратью брали?
— Могли быть и они, — согласился воевода. — Казаки в московское войско с охотой нанимаются. Чай, христиане, православные. Они, хоть и станишники, в наших землях никого не трогают, можете не опасаться. А коли и захотели бы, то и не смогут. Они ведь завсегда османов грабят. Крым, Валахию, Грузию. Под Трамбон и Стамбул иногда заплывают, — боярин Дмитрий Федорович довольно улыбнулся и потянулся еще за одним кусочком птицы. — Там балуют, здесь добычу продают. Коли тут захотят чем поживиться, то путь в московские земли навсегда для себя закажут. А в Османию свой дуван им везти бесполезно, их там, кроме острого кола в задницу, ничего не ждет. Не осталось на здешних землях, бояре, никого, кроме нас — Руси Святой и Оттоманской империи. А значит, все прочие мелкие племена решить должны, к кому примкнут, и служить вовеки честно и преданно. Потому как, коли метаться начнут — мы их враз в две руки задавим. Вы про это, бояре, помните. И коли кто под руку государю нашему проситься придет, привечайте. Или к себе на землю сажайте…
Дмитрий Федорович задумался. Так получалось, что приехавшие с ввозными грамотами братья сядут на землю от Донца до Оскола — аккурат поперек печально известного Изюмского шляха. С одной стороны, это хорошо: родичи, друг за друга стоять станут, не предадут, через соседские земли ворога не пустят. Будет лишний заслон между Осколом и Диким полем. День-два простоят — и то дело великое. Крепость к осаде подготовить можно, волость исполчить, смердов укрыть. Да только… Только ходят татары по Изюмскому шляху зачастую не сотней-другой, а многотысячными ордами.
Воевода вздохнул, объел белое мясо и закончил:
— Земли у вас, бояре, будет много, а вот людей — мало.
— Кое-кто из смердов с нами приехал, — похвастался надтреснутым голосом Николай. — Из отцовского поместья.
— Много? — навострил уши царский наместник.
— Не очень, — вздохнул Григорий. — Холопов, что в закупе еще несколько лет быть должны, отец пятерых послал. Две девки дворовые увязались, смердов около десятка, что при отцах жили, а сами ни в крепостные садиться не спешили, ни дела пытать никуда не уходили. Мы им здесь землю любую на выбор пообещали, сколько захотят, да подъемные. Ну, и еще шесть семей молодых — смерды с женами решились тоже на новые места податься. Чтобы и земли, сколько взять смогут, и детям, куда расширяться, место имелось. Никита, сын кузнеца нашего, с женой и малышом тоже поехать согласился. Уж не стану и признаваться, что мы ему пообещали.
— От податей и оброка освобождение, пока работать сможет, — ухмыльнулся воевода, знавший цену хорошему кузнецу, и хитро прищурился: — Стало быть, четверо молодых, неженатых бояр в нашей волости появилось? То-то девки обрадуются! Вы как, погостите в Осколе пару дней, али дальше двинетесь?
— Дальше, — решительно хлопнул ладонями по столу Григорий Батов. — Не терпится мне землю свою увидеть.
— Дальше, так дальше, — не стал спорить воевода. — Завтра к полудню и доберетесь. Вы, как я понимаю, братья? Стало быть, землю, согласно ввозных грамот, сами поделите, не подеретесь? Тогда я с вами не поеду, боярина в сопровождение дам. При нем межи поставите, а мне потом отпишете, что споров нет. Согласны?
Батовы переглянулись и закивали.
— Фекла! — крикнул боярин Шуйский. — Кваску гостям принеси, угощение запить! И Сергей Михайловича мне позови!
Спустя полчаса объевшиеся до приятной тяжести в животах люди запрягли так же неплохо подкрепившихся лошадей в телеги, подтянули скакунам подпруги, после чего обоз развернулся в длинную ленту и пополз в сторону ворот. Воинский отряд увеличился теперь еще на пятерых витязей: к нему присоединился боярин Сергей Михайлович Храмцов со своими одетыми в тегиляи смердами.
Сам боярин тоже не мог похвастаться богатым доспехом — его защищал только куяк, сверкающий нашитой на суконную основу стальной чешуей, да остроконечный шишак с кольчужной бармицей. Остальная справа была обычной — лук, сабля, рогатина, шестопер, два заводных коня. Да иначе и невозможно — иначе воина никто на смотр не пустит, службу не зачтут, поместья лишат… Одним словом, не допустит никто, чтобы боярин без достаточного оружия под рукой оказался.
— А что, боярин Сергей, — поинтересовался Григорий Батов. — Смотр был у вас недавно, исполчали волость, али всегда бояре при воеводе службу ратную несут?
— Нельзя у нас иначе, боярин, — не смог сдержать зевок кареглазый витязь и только прикрыл рукой рот, да погладил растерянно русую — в цвет волос — бороду. — Дозоры постоянно приходится в степь рассылать. Разъезды порубежные. Татары шалят. Не дай Бог не успеем хоть за день о подходе орды к крупной деревне упредить: половину поместий враз обезлюдят. Я еще ладно. Моя деревня, Герасимовка, за Осколом, к ней мимо крепости особо и не пройдешь. А кто по эту сторону, кто справа или слева — беда для них случится страшная, коли вовремя не сообщить. Как басурман увидим, сразу костры сигнальные палим, вестников посылаем.
— И куда люди прячутся?
— Кто вблизи чащобы непролазной живет, в нее уходит, в схронах отсиживается. Кто ближе к крепости, в Оскол, под защиту стен со скотиной собираются. Некоторые в боярских усадьбах отсиживаются, где стены крепкие. Татары ведь налегке сюда приходят — украсть, что плохо лежит, да людей зазевавшихся сцапать. Машин стенобитных у них нет, пушек тоже. Стены копать или калить они не умеют, навеса толкового от стрел и камней поставить — тоже. Поносятся неделю-другую из стороны в сторону, да назад тикают, пока воевода волость исполчить не успел, да кованую конницу на них вывести.
— Две недели? — не поверил своим ушам Батов. — Пошто так долго? Нас Семен Прокофьевич за три дня на коней поднять успевал, а на четвертый уже в сечу вел.
— Ты не сравнивай, боярин, тупоголовых схизматиков и татарвье хитрое, — покачал головой боярин Храмцов. — Коли орда пришла — враз по всем дорогам рассыплется, ни пройти, ни проехать. Приходится близким соседям в усадьбе покрупнее собираться, а потом малой ратью дальние усадьбы объезжать. Одно хорошо: трусливы татары, как мыши. Коли меньше их, чем пятеро на одного — от одного русского вида разбегаются.
— Так вы постоянно исполченными живете, или в усадьбах? — запутался Григорий.
— Вкруг на разъезд выходим, — пояснил сопровождающий. — Две недели в поле, потом месяц на хозяйстве.
— Трехсменка, что ли, получается? — поинтересовалась слышавшая громкий рассказ Юля.
Боярин Храмцов оглянулся на нее, потом глазами указал собеседнику вперед и пнул пятками коня, переходя в галоп. Григорий, удивленно пожав плечами, припустил следом.
— Что за татарка странная с вами? — негромко поинтересовался витязь.
— Это боярыня Юлия? — несколько удивился Григорий, который за два последних года привык, что девушка во всем держится с мужчинами на равных. — Жена она брату моему, Варламу. И не татарка совсем. Сильно обижается, если так называют.
— А пошто в штанах? — недоверчиво покачал головой Сергей Храмцов. — И вообще одета не по-бабьи. Лук боевой при ней еще. Зачем?
— Ты только при ней не спроси, — улыбнулся боярин Григорий. — А то, как брат, на заклад нарвешься. Она о прошлой зиме при всей рати любое желание выполнить обещала тому, кто лучше ее стреляет.
— Ну? — заинтересовался воин.
— С двухсот саженей по сосне из десяти стрел ни разу не промахнулась.
— Не может быть!
— А ты заложись, Сергей Михайлович, — улыбка боярина Батова стала ехидной. — Может, у нее и еще какие желания есть?
— Перекрестись! — На этот раз витязь оглянулся на всадницу с уважением.
— Вот те крест, — небрежно обмахнулся Батов. — Да ты сам посмотри. Видишь, окромя лука да косаря, никакого орудия не носит? Потому как, хоть и баба, а понимает, что в рукопашной ей мужика не одолеть. Только издалека разить может.
Вот тут новоиспеченный боярин Григорий Батов глубоко ошибался. Как раз в рукопашной схватке Юленька очень даже могла преподнести самонадеянному мужику немало неприятных сюрпризов, потому как, мастер спорта по стрельбе из лука, член сборной Союза, на спортивных сборах походила она и на занятия по самбо. И хотя ни на какие разряды претендовать не пыталась — на практике кое-какие приемы применять умела. Увы, в шестнадцатом веке, в который ее угораздило провалиться на Неве вместе со всем военно-историческим фестивалем, воины предпочитали пользоваться не ножами и кулаками, а кистенями и длинноклинковым оружием. А против остро отточенного меча не существует приемов ни в карате, ни в айкидо, ни даже в рожденном двадцатым веком самбо.

Глава 3. Девлет-Гирей

Александр Тирц дважды обошел вокруг подведенной ему кобылы и задумчиво потер нос. С одной стороны, он прекрасно понимал, что в дальние походы все равно понадобится ходить верхом, а значит, рано или поздно на коня садиться придется. С другой — этот момент ему хотелось оттянуть. С третьей — он никак не ожидал, что хваленые татарские кони, наводящие ужас на окружающие народы, больше всего напоминают пони. При своем добротном росте в метр девяносто четыре, как намерили в армии перед демобилизацией, кандидат физических наук подозревал, что пешком сможет идти ненамного медленнее этакого скакуна.
— Тебя долго ждать, неверный?! — повелительно рыкнул Алги-мурза, покачиваясь в седле.
— Заткнись, шею сверну, — не оборачиваясь, но четко и внятно ответил русский.
— Да как ты смеешь! — Татарин, одетый в толстый ватный, многократно простеганный, коричневый халат, схватился за саблю и двинулся вперед.
Русский не дрогнул, с полным презрением к воину продолжая интересоваться только кобылой.
— Да я тебя! — Алги-мурза обнажил клинок.
Русский задумчиво потрогал переднюю луку седла, заднюю, погладил тебеньки, недоверчиво попробовал на прочность стремена.
— В куски изрублю, собакам скормлю!
— И долго мне этого ждать? — Тирц внезапно выпрямился и повернулся к мурзе. — Ну?
В этот момент Алги-мурза в полной мере осознал, что голова русского находится на том же уровне, что и у него, сидящего верхом. Что взгляд темных глаз мало отличается по холоду и глубине от взгляда отрубленной палачом головы. Одного этого взгляда вполне хватало, чтобы понять: убить такого человека невозможно. Он либо заговорен от смерти, либо уже мертв, но еще не знает об этом. Помнится, аравийские дервиши рассказывали истории про бродящих мертвецов…
Вдобавок, русский закован в изрядно помятую кирасу, явно побывавшую не в одной переделке, а на поясе у него болтается меч, длиной превышающий половину его роста. И Алги-мурза всем своим нутром чувствовал желание неверного кого-нибудь этим мечом проткнуть.
Татарин осторожно покосился на Кароки-мурзу, надеясь, что тот наконец-то остановит ссору, но бей Кара-Сова словно ничего и не замечал.
— Если бы мой господин не приказал доставить тебя к хану Девлету в целости и сохранности…
— О себе побеспокойся. — Русский моментально потерял интерес к воину, и тот облегченно перевел дух: кажется, никто его испуга не заметил, своего достоинства он не потерял, и в трусости его никто попрекать не станет. Хорошо, взятые с собой десять нукеров стоят у выезда на дорогу и не видели происходящего.
— И охранять его, пока я не отзову, — уже убирая саблю в ножны, услышал он сиплый голос мучимого одышкой Кароки-мурзы.
Надеясь, что он ослышался, татарин повернулся к господину, но тот упрямо повторил:
— И ты будешь охранять его, пока я тебя не отзову.
Наместник Балык-Каи вовсе не собирался поиздеваться над своим слугой, заставляя его находиться подле странного русского неизвестно сколько времени. Он просто понял, что Магистр и вправду постоянно норовит ввязаться в резню, и не хотел, чтобы тот погиб раньше, чем станет ясно, насколько осуществим его план.
— Его зовут Менги-стр, — на всякий случай добавил чиновник. Он достаточно ясно представлял, чем закончится дело, если Алги-мурза назовет охраняемого неверного «русским».
Александр Тирц по прозвищу Магистр — которое, впрочем, уже начало меняться на турецкий манер, — закончил свой осмотр и поднял глаза на Кароки-мурзу:
— Если я встану в стремя, оно меня выдержит?
— Да.
— Может, мне лучше просто запрыгнуть в седло?
— Прыгай.
— А спина у лошади не сломается?
— Сделай хоть что-нибудь, и тогда мы узнаем.
Русский положил ладони на луки седла, вставил ногу в стремя, потом с силой оттолкнулся другой и полузапрыгнул, полуподтянулся, полуподнялся наверх, тут же схватившись за повод. Лошадь немного потопталась на месте, но не упала и не сломалась под тяжелым всадником.
— Так, — попытался вспомнить он невнятную инструкцию. — Пятками в бока — это «газ», оба повода на себя — «тормоз». Потянуть левый повод и сразу отпустить: поворот налево. Потянуть правый: направо.
Он тут же потянул правый повод, едва не свернув кобыле шею, и та, болезненно всхрапнув, повернула вниз по тропе. Русский оглянулся на Кароки-мурзу, кивнул:
— Спасибо, мы поехали. — Потом пнул пятками лошадь, и та торопливо потрусила к дороге. — Эх, лучше плохо ехать, чем хорошо идти.
Алги-мурза мгновенно понял, что русский не умеет держаться в седле, и сразу перевел небольшой отряд в галоп, напоминающий поездку на телеге по каменистой дороге. Менги-стр — как отложилось имя охраняемого в его голове, — ерзал из стороны в сторону, качался, подпрыгивал в седле, ударяясь о натертую кожу своей широкой задницей, пытался удержать равновесие, дергая поводья, но о пощаде так ни разу и не взмолился. Промчав так несколько верст, татарин пожалел коней и перешел на широкую походную рысь.
— Почему мы затормозили? — немедленно забеспокоился русский, которого перестало мотать из стороны в сторону.
— Чего сделали? — не понял татарин.
— Снизили скорость передвижения гужевых транспортных средств, — дернул верхней губой русский. — Теперь дошло?
— Лошади устали, — угрюмо ответил Алги-мурза, понимая, что так и не смог отомстить за недавнее унижение. — Раньше, чем через четыре дня, до кочевья все равно не успеть.
Успокоился он только после того, как они пересекли узкие в этой части Крыма горы, миновали леса и вырвались на простор широкой горячей степи, которую в преддверии наступающей осени солнце превратило в белесый ковер из пересохшей травы.
Второй неожиданностью, которую приготовил Алги-мурза русскому, была необходимость спать без шатра, на одной войлочной подстилке. Пусть пообломает свои нежные, привыкшие к перинам, косточки о жесткую степную землю!
Однако и здесь татарина ждало разочарование: услышав, что придется ложиться спать прямо здесь, где застала их темнота, Менги-стр просто лег там, где стоял, не спросив не то что про кров и постель — даже про ужин.
— Расседлайте его кобылу, — приказал Алги нукерам и улегся неподалеку от навязанного Кароки-мурзой спутника, пытаясь придумать очередную пакость неверному. Увы, в голову ничего не шло. Тем более, что вечером следующего дня они должны были миновать кочевье самого Алги-мурзы, и он собирался немного отпраздновать эту маленькую радость, а не превращать ее в тягостную обязанность. Русские, русские… Внезапно в его голову пришла коварная мысль, и он, сладко улыбнувшись, провалился в глубокий спокойный сон.

* * *

К кочевью рода Алги они вышли вскоре после полудня. Поначалу они встретили несколько овечьих отар, стригущих траву не хуже триммера — большое белое пятно с неровными краями медленно наползало на высокую пересохшую траву с редкими проблесками зелени, оставляя после себя травяные пеньки от силы миллиметровой высоты. Пастухи при виде всадников низко кланялись, а когда навстречу попался табун — разразились приветственными криками, после чего молодой паренек вскочил верхом на неоседланного жеребца и радостно умчался вперед.
Само стойбище показалось часа через два — полтора десятка укрытых шкурами шатров со стенками, до высоты человеческого роста выпирающими наружу, а потом круто изгибающимися и сходящимися на конус, с отверстием на самой макушке. Самый крупный из таких походных домов составлял около десяти, а самый маленький — порядка трех метров в диаметре. От стойбища далеко вокруг пахло дымом, мясным варевом, человеческим потом — даже ночью не заблудишься.
— Да живет мурза Алги! Да здравствует Алги-мурза! Долгие лета! — высыпая из шаров, либо подбегая со стороны степи, с искренней радостью вопили кочевники.
— Мой род, — с нарочитой небрежностью пояснил татарин. — Коли через мои земли проезжаем, сегодня праздновать станем.
Он спешился перед самым крупным шатром, небрежно постукивая себя плетью по ноге, шагнул внутрь, откинув полог. В стороны поползли на карачках, тыкаясь лбами в ковры и пятясь задом наперед, какие-то старики в замызганных, просаленных халатах, цвет которых было уже невозможно определить. Посреди шатра тускло, но жарко тлели угли небольшого очага, за ним, возле небольшого возвышения, почтительно склонилась девушка в широких шароварах и короткой войлочной курточке, прикрывающей только плечи и грудь, оставляя на всеобщее обозрение бархатистый животик с какой-то блесткой и низ спины. Перед возвышением стоял большой серебряный поднос с тонконосым медным кувшином и полупрозрачной фарфоровой пиалой.
— Еще одну принеси, — небрежно бросил Алги-мурза.
Девушка стремглав убежала, а татарин принялся неспешно усаживаться на возвышении; подогнул ноги, опустился, сдвинул ножны назад, чтобы не мешали, покачался из стороны в сторону, как бы проверяя — все ли удобно, все ли кости и мышцы на своих местах. Потом с таким же тщанием подоткнул под колени полы халата. Приглашающим жестом указал русскому на ковер возле левого угла возвышения.
Тирц бухнулся туда небрежно, озаботившись лишь о том, чтобы не сбить ногами поднос. Алги-мурза взялся за рукоять кувшина и, придерживая крышку, наклонил носик в сторону гостя.
Подбежавшая девушка еле успела подставить под прозрачную коричневую струйку драгоценную китайскую пиалу.
Хозяин невозмутимо наполнил ее примерно до половины, потом налил столько же себе, опять же жестом предложил угоститься.
Русский отпил пару глотков, облизнулся, одобрительно крякнул:
— Хороший чаек, ароматный. Индийский, небось?
— Китайские купцы привозили, — кивнул Алги-мурза и повернул голову к девушке: — Пусть на улице дастархан накроют, молодого барашка зарежьте. Гость у нас от Кароки-мурзы. Праздник будет. Пусть русских полонянок соберут. Они нас развлекать станут.
— Полдня пути потеряем с праздником, — хмуро отметил Тирц.
— Ну, что ты, Менги-стр, — развел руками. — После сытного и хорошего отдыха в родном кочевье и дорога становится короче, и кони быстрее бегут, и усталость позже наступает.
— Наплел-то, наплел, — хмыкнув, покачал головой гость, допил чай, пожал плечами. — Впрочем, все одно сентябрь… До жатвы не успеем, а посевная не скоро. Черт с тобой, празднуйте.
Алги-мурза предпочел не заметить ничего обидного в его словах, снова взялся за кувшин и аккуратно, ровно наполовину наполнил пиалу гостя ароматным напитком. Ничего, дорогой Менги-стр, сейчас ты увидишь очень приятное зрелище.
Чаепитие растянулось надолго — невольница меняла кувшин на горячий четыре раза. И хотя русский оказался никудышным собеседником — все больше молчал, бессмысленно уставясь прямо перед собой, и лишь изредка похваливал крепко заваренный чай, — предвкушение мести превратило для Алги-мурзы ожидание в немалое удовольствие.
Наконец, полог шатра откинулся, за ним появился почтительно склонившийся старик, и хозяин поднялся:
— Вот и угощение готово. В нашем кочевье всегда рады дорогому гостю.
Накрытый на улице дастархан мало отличался от убранства шатра: те же выстеленные на землю ковры, небольшое возвышение для хозяина стойбища. Разве только вместо медных кувшинов стояли глиняные крынки, да пиалы были не фарфоровые, а деревянные. Воины стойбища толпились у шатров, не смея приблизиться к скудному угощению до разрешения господина. Таковыми, впрочем, являлись все мужчины, начиная с тех, у кого только пробился на верхней губе нежный пушок, и заканчивая стариками, что вот-вот начнут ронять потяжелевшую саблю из рук. Детей и татарских женщин видно не было, а вот сбившиеся в кучку юные полонянки, одетые кто в еще сарафаны или платья со множеством юбок, в высоких убрусах или платках, а кто уже в шаровары и мужские полотняные рубахи или короткие курточки, с испугом смотрели по сторонам, пытаясь угадать, что ждет их на этот раз.
Алги-мурза неспешно подошел к возвышению и опять долго и тщательно усаживался на почетном месте. Потом жестом пригласил гостя опуститься от себя по правую руку, взмахом руки предложил прочим соплеменникам занимать места. Потом наполнил кумысом чашу гостя, свою, поднял перед собой:
— Как хорошо оказаться в родном кочевье. Здесь и воздух сочнее, и небо выше, и кумыс слаще.
Он отпил немного перебродившего кобыльего молока, наслаждаясь его кисловатым, прогоняющим жажду привкусом и трудно передаваемой словами щекотливостью — словно пенится по языку перекат горного ручейка. Не удержавшись, снова налил полную пиалу и еще раз выпил.
Появились двое литовских мальчишек-невольников. Босые, одетые только в короткие, до колен, изрядно потертые штаны, они вдвоем несли большое серебряное блюдо с головой барана и бараньем седлом, поставили перед мурзой, убежали. Минуту спустя мальчишки принесли еще одно серебряное блюдо, с правой лопаткой и частью ноги, остановились перед возвышением. Хозяин кивнул в сторону гостя, и блюдо поставили перед ним.
Татары настороженно переглянулись между собой, начали перешептываться: русский получил себе целое блюдо! Все — и для себя одного! Да еще с правой лопаткой!
По древним обычаям, любое животное, подстреленное на охоте или заколотое в стойбище, всегда раз делывалось на двадцать четыре части, которые, по числу гостей, раскладывались либо на двадцать четыре, либо на двенадцать блюд.
И каждый гость получал либо целое блюдо, либо, когда гостей много, с одного блюда ели двое или трое. Каждая часть тела имела свое — почетное или оскорбительное значение. Конечности ног, кишки и хвостовые кости обычно оставлялись слугам, очищавшим внутренности, невольникам, мальчишкам, которые подкладывали катыши кизяка под котел. Грудинка и мелкие куски передней части полагались женам. Голова и тазовая часть — хозяину стойбища, главе рода. Лопатки — его ближайшим помощникам или особо почетным гостям.
Русскому, посаженному по правую руку от хана, подали отдельное блюдо с правой лопаткой — и это в то время, как родовитые татары вынуждены были есть по двое, по трое из блюда! Да еще русских невольниц позвали — неужто освободит? Отдаст гостю?
Алги-мурза, жуя отрезанное ухо, дождался, пока угощение получат все, потом вытер пальцы о халат и взмахнул рукой:
— Эй, русские! Девки! Скучно нам так есть. А ну-ка, потанцуйте, да спойте нам для отрады! — Он налил себе кумыса, отпил, и грозно прикрикнул: — Ну же, не стойте!
Полонянки, дрогнув, разошлись в стороны и принялись кружиться, что-то неразборчиво запевая на разные голоса и перебивая друг друга. Однако вскоре с песней разобрались и затянули нечто однотонно-заунывное. Песню русских рабов.
Хозяин кочевья тем временем с помощью тонкого ножа оттяпал барашку нижнюю челюсть, быстро ее обгрыз, ударом оголовья разломил на три части.
— Срамно вы одеваетесь, русские, — громко крикнул он невольницам. — А ну, в кого я костью попаду, что-нибудь из тряпья своего снимайте!
Он размахнулся и первым же обломком попал в живот курносой девушке с яркими веснушками. Та испуганно вздрогнула, а мурза довольно расхохотался:
— Снимай!
Тревожно оглядываясь, словно надеясь на неожиданную помощь, полонянка немного помедлила, но после второго окрика развязала веревку и скинула на землю юбку, под которой оказалась еще одна.
— Чего встала? Танцуй! И пой!
Мурза тут же запустил в нее вторым куском бараньей челюсти, но промахнулся. Третьим — невольница увернулась. Хозяин кочевья ощутил азарт и принялся торопливо обгрызать баранье седло, очищая костяшку. Прочие татары тоже оживились. Идея понравилась, и в полонянок то с одной, то с другой стороны дастархана полетели суставы и куски костей. Одна из них попала в веснушчатую девку, и та снова сняла юбку — под которой оказалась еще одна! Мурза заливисто рассмеялся, срубил ножом кусок кости вместе с суставом и метким броском угодил облюбованной жертве в плечо:
— Снимай! — Алги-мурза точно видел, что эта юбка последняя: уж очень четко обрисовывались под тканью девичьи ноги. И точно — вместо того, чтобы скинуть очередную юбку, полонянка развязала и уронила на землю платок, оставшись простоволосой перед многочисленными мужскими взорами.
Другие пленницы тоже попадали под град костей и, останавливаясь, снимали то одно, то другое, после чего снова начинали танцевать и тянуть свою заунывную песню. Хуже всего досталось тем, кто носил сарафаны: под этим единственным платьем у них не имелось ничего, и рабыни продолжали свой танец и песню, оставшись совершенно обнаженными, пытаясь лишь стыдливо прикрыть срамные места.
Возбужденные татары меткими бросками спешили раздеть остальных. Престарелый же Алаим, не в силах обуздать желание, подозвал к себе одну из обнаженных полонянок, приказал опуститься на колени и сладострастно тискал, запустив одну руку ей между ног, а другой сжимая грудь. Пленница продолжала укрываться руками, но противиться не смела — лишь мелко подрагивала нижняя губа.
Алаим поднялся и пошел к ближайшему шатру, волоча девку за собой. От нижнего края дастархана поднялись трое безусых юнцов, уже очистившие масталыги на одном для троих блюде и, воровато оглянувшись на соседей, позвали к себе голенькую девчонку примерно своего возраста — с только намечающейся грудью и тонкими ножками, — повели ее за другой шатер.
Да, это было именно то, на что рассчитывал Алги-мурза! Пусть русский полюбуется, как татары развлекаются с его землячками! И ведь ни самому обижаться, ни Кароки-мурзе жаловаться нечего: приняли, как самого дорогого гостя. Лучшее место указали, лучшие куски угощения дали, песни и танцы для развлечения устроили. А что девки для развлечения из тех же мест, что и сам гость — так какие есть полонянки, те и развлекают. Эх, хорошо бы еще, чтобы среди них какая-нибудь знакомая русского оказалась, или родственница. Чтобы видел он, как вынуждена она ублажать собой, своим телом самого занюханного, нищего татарина, — и сделать ничего не мог!
Хозяин кочевья осторожно покосился на гостя, надеясь увидеть, как играют желваки на его скулах, как он стискивает зубы, не в силах вмешаться, как пытается сохранить внешнее спокойствие и погасить в душе своей бурю гнева и ненависти. Однако вместо напускного равнодушия обнаружил на лице Менги-стра лишь легкое удивление. Причем смотрел не на поющих, уворачиваясь от летящих костей, девок, а в другую сторону.
— Кто это? — поинтересовался русский, ощутив на себе его внимание.
— Дед Антип, — проследил взгляд хозяин. — Невольник смоленский. Старый уже, разум отсох, руки слабые. Вот и ползает вместе с собаками, подъедается.
Лысый, с трясущийся головой, старик в халате, протертом до того, что через множество прорех наружу торчали клочья ваты, ползал позади стола и пытался углядеть себе какой-нибудь объедок. Но татары в большинстве сидели пока плотно, а на блюдах тех, кто поменял дастархан на сладости полонянок, не осталось ни единой мясной нитки.
— Зачем он вам нужен? — поинтересовался гость.
— Да не нужен он, — пожал плечами мурза. — Старый уже.
— А чего тогда ползает здесь?
— Так, объедки собирает, вместе с собаками. Кто же его кормить станет, из ума и сил выжившего?
— Так какого хрена он тут у вас живет?
— Всю жизнь при роде прожил, — опять не понял татарин. — Вот и ползает вокруг, куда ему деться?
Русский замолчал, и хозяин опять заинтересовался невольницами. Одетыми оставалось всего четверо: веснушчатая в одном платье, еще одна, столь же удачливая полонянка, и две в татарских одеждах. Обеим уже пришлось снять верхнюю часть одежды, но они, прикрывая грудь руками, успешно уворачивались от летящих костей. Мурза объел остывающее мясо сверху седла, разломил его пополам, сгрыз остатки волокон с меньшего куска и метнул в понравившуюся с самого начала цель… Промахнулся.
Эх, будь русский каким-нибудь просителем — приезжают иногда, умоляя иконы им вернуть, или родичей позволить выкупить… Вот тогда он Менги-стра самого заставил бы кидать костяшки в полонянок, как миленького. Кидал бы, и на минуту отвернуться б не смел. А доверенного Кароки-мурзой спутника особо не заставишь головой по сторонам не вертеть.
Дед Антип засопел слева, громко причмокнул. Не повезло ему в этот раз: ни мяса на блюдах не осталось, ни костей — все перекидали. Один только русский перед грудой объедков сидит, лениво догрызая верх ноги. Старик осторожно подполз к нему, тихонько просительно почавкал. Менги-стр покосился вбок, и потом коротко и резко взмахнул рукой. Антип странно дернул головой и уткнулся лицом в ковер. Грудь его больше не шевелилась, руки обмякли. Он был убит настолько быстро и бесшумно, что никто, кроме самого хозяина кочевья, ничего не заметил. Ни крови, ни вскриков — русский брезгливо отер ребро ладони о ковер и продолжил трапезу.
Алги-мурза мгновенно потерял интерес к празднику. Теперь он понимал, что никакие землячки, насилуемые татарами по шатрам, никакие насмешки над полонянками гостя действительно ничуть не волнуют. Хоть кишки им тут всем выпусти — у него даже аппетит не испортится. Да еще дед Антип… Никчемный, конечно, невольник, хвоста ослиного не стоит. Вот только… Только помнил еще мурза свою няньку, грудастую Дашу, ее теплые прикосновения и отряхивающие его, упавшего несмышленыша, большие розовые руки. Помнил Витолда, сперва ходившего у седла, а потом долго ездившего позади, пока татарчонок окончательно не прирос к скакуну. Сейчас они, наверное, тоже ничего не стоят… И, разумеется, мурза, владеющий четырьмя кочевьями, подавать им пиалу с водой на смертном одре не помчится. Но вот так… Подползти к гостю за косточкой милости и уткнуться в землю… Увидеть такое, или просто узнать про такую кончину… ему бы не хотелось.
— Эй, ты!
Он подозвал к себе веснушчатую невольницу, все еще продолжавшую танцевать с тремя другими, и когда она подошла на несколько шагов, небрежно запустил в нее оставшуюся от седла кость. Теперь полонянка уворачиваться не посмела, и мурза попал ей в плечо. Девушка остановилась, наклонилась к подолу платья и сняла его через голову, обнажившись снизу доверху. Широкие бедра, пологие бока, большая грудь. Хороши все-таки русские пленницы!
Мурза поднялся, крякнул, разминая затекшие ноги, взял ее за руку и пошел к шатру: не прилюдно же ее брать! Чай, не в набеге.
Ожидавшей внутри невольнице он махнул рукой, прогоняя наружу, скинул халат и принялся развязывать шаровары:
— На четвереньки становись, подставляй задницу. И плечи вниз опусти, чтобы твоя дырка вверх выпирала.
Он встал позади принявшей указанную позу пленницы, попробовал рукой: влажная давно, ждет милости господина. Уверенно вошел — как и полагается повелителю и господину. Начал пробиваться вперед, к самому ее нутру, одновременно скользнув руками по обнаженной спине, потом опустив вниз и сжав ладонями обнаженные груди. Невольница жалобно застонала и мурза ощутил, как внизу живота зарождается раскаленный шар, который спустя мгновение выплеснулся вперед, и ушел в лоно ее, женщины, — и она ощутила этот жар, громко закричав и вытянувшись на ковре.
Алги-мурза лег рядом, немного отдохнул. Потом поднялся, подтянул шаровары и завязал поясную веревку. Невольница тоже вскочила, но хозяин кочевья успокаивающе махнул на нее рукой:
— Лежи, не уходи. Сейчас поем немного и вернусь, еще раз тебя опозорю. Так ведь у вас считается?
Полонянка кивнула.
— Вот и жди.
Перед дастарханом осталось всего пяток рабынь, причем в шароварах — одна. Но под непрерывным потоком костяных кусков долго она продержаться не могла. Заметно поредело и число гостей — пленницы уходили, естественно, не сами. Русский, почти полностью истребив предложенное мясо, с видимым удовольствием пил кумыс, иногда лениво поглядывая на пытающихся изобразить танец голых женщин.
Вернувшись на свое место, мурза взялся за холодную голову, расколотил череп, жадно выгреб ладонью мозг, проглотил его, старательно облизав пальцы. Оглядел еще не разошедшихся гостей:
— Шаукат, — окликнул он опытного нукера, которого в последнем набеге ставил сотником. — Когда гость устанет и соберется отдохнуть, положи его в отдельном шатре. И выстави охрану: его жизнь доверена нашему роду самим беем Кароки-мурзой.
— Да, господин, — поклонился тот.
— Если хочешь взять на ночь невольницу, Менги-стр, — повернулся хозяин кочевья к гостю, — выбирай любую.
Тот поддернул верхней губой, выражая полное свое презрение к увиденным полонянкам.
«А ты как думаешь?! — мысленно возмутился мурза. — Что я тебе татарку на ночь пришлю?! Не хочешь русскую бабу — спи один!»
Вернув нож на пояс, Алги-мурза метнул расколотый череп в пленниц. Никуда не попал, но смех и крики одобрения среди татар вызвал. Потом поднялся и ушел в свой шатер.
Веснушчатая, как он и приказал, лежала на ковре возле почти прогоревшего очага. Увидев господина, она поднялась на четвереньки и уткнулась лицом в ковер, принимая предыдущую позу.
— Подбрось кизяка в огонь, — распорядился хозяин, скидывая халат и расстегивая пояс. — За моим местом у стены ватная подстилка лежит и одеяло, атласом обшитое. Постели там у края и ложись на спину. На этот раз я хочу тебя видеть.

* * *

Утреннее желание Алги-мурза удовлетворил тоже с полонянкой, на этот раз оставив своих жен совершенно ни с чем. Пленница ему понравилась: холодная, но покорная вначале, она быстро вспыхивала в объятиях господина, становясь страстной и жаркой. Вся из себя гладкая и бархатистая, без оспин и почти без родинок. Такую, пожалуй, продавать жалко, хотя цену за нее дадут изрядную. И при стойбище в общем услужении жалко оставлять: или ошпарят на кухне, или подростки ненасытные спортят — весь жар отобьют, сладости и способности к ласке лишат. В общем, либо шрамов получит, либо холоду наберется. Ни золота тогда от нее не станет, ни удовольствия.
Хозяин кочевья еще колебался, хотя единственный вывод напрашивался сам собой…
— Тебя как зовут?
— Даша, — потупила полонянка глаза.
— Покажи руки.
Невольница, ничего не понимая, вытянула руки перед собой.
— Нет, — мотнул головой татарин. — Ладони покажи…
Ладони у девушки были розовые и горячие — Алги-мурза скользнул по ним кончиками пальцев, отвернулся, поднял широкий пояс из толстой бычьей кожи с висящими на нем саблей, двумя ножами, огнивом и кошелем, подпоясался.
— Старшую жену мою знаешь?
— Да, господин.
— Придет Фехула, скажи, что я беру тебя в гарем. Пусть переоденет и место отведет. И кибитку отдельную! Поняла? — Он обернулся на всхлип и обнаружил, что новая наложница плачет. — Ты чего?
— Домой… Домой хочу…
— Да как ты!.. — Мурза хотел дать ей звонкую оплеуху, но как-то само получилось, что вместо этого он просто прикоснулся к мокрой щеке. — Здесь теперь твой дом. Привыкай. Меня жди. Вернусь — подарки привезу.
— Не бросай меня! — Наложница упала на колени.
— Вот шайтан!
Мурза растерялся. В голове промелькнули рассказы о том, что из русских женщин получаются самые ласковые и преданные жены… И самые ревнивые. Сколько случаев было, когда детей других жен они изводили, когда соперниц по вниманию мужа резали — не счесть.
— С собой возьми, господин! Любить каждый день стану, господин. Я ласковой могу быть, я внимания требовать не стану. Не хочу опять одна!
— Да не могу с собой повозок брать! Верхом мы идем, торопясь… — Алги-мурза поймал себя на том, что оправдывается. Оправдывается перед наложницей, которая еще и часа в гареме пробыть не успела. — Вот шайтан! — разозлился он. — Сказал: здесь оставайся! Воля моя теперь тебе защитой. Фехула тебя оденет и место отведет хорошее, я ей сам скажу.
Татарин подумал о том, что раньше ему приходилось оправдываться только перед старшей женой, и уже начал сожалеть о том, что взял полонянку в гарем. Продать ее надо. И золота в казну прибудет, и лишние волнения, долой.
— Я умру без вас, господин. Я руки на себя наложу. Не хочу больше одна оставаться, не стану!
«Врет наверняка», — промелькнуло в голове Алги-мурзы, и он решительно отмахнулся:
— Здесь оставайся. Коли смогу, нукера за тобой пришлю, позову. А пока оставайся, я так приказываю!
Он набросил на плечи халат и вышел из шатра, с силой отшвырнув в сторону полог.
Нукеры взятого в сопровождение десятка уже дожидались своего господина на месте вчерашнего пиршества.
Русский тоже ждал, поставив локти на холку своей кобылы, перед седлом. Однако, видимо, с силой не опирался, поскольку стояла лошадь спокойно.
— Припасы взяли? — излишне громко поинтересовался мурза.
— Навьючены уже, господин, — отозвался нукер Гумер, сорокалетний воин, имеющий немалый опыт и в набегах, и в мирных переходах.
— Тогда отправляемся. — Он торопливо взметнулся в седло. — Поедим, когда Ор-Копу увидим.
Слово свое Алги-мурза сдержал, хотя до сделанного несколько лет назад Сахыб-Гиреем перекопа они добрались только к полудню. Животы путников к этому времени изрядно подвело, но нукеры не смели перечить своему господину, а русский… Ему, похоже, было и вовсе все равно — сытно-голодно, холодно-горячо, жестко-мягко. Он рвался вперед, и пока дорога ложилась под копыта, все остальное его вовсе не интересовало.
Подкрепившись хорошо прокопченной, слегка подсоленной кониной, они двинулись дальше, на восток, через земли могущественнейшего крымского бейского рода Шириновых.
Один из родов, похоже, недавно откочевал с этих мест, поскольку вместо отар и табунов маленький отряд видел только пеньки подъеденной под корень травы да навозные катыши. Впрочем, к вечеру они выбрались в нетронутую скотом степь, и остановились на ночлег, отпуская ни разу не кормленных за день лошадей пастись.
Наутро они подкрепились жестким вяленым мясом, запив его густым кобыльим молоком, и поднялись в седла. Опять потянулась бесконечная седая равнина, полная ленивых, широких и пологих взгорков и столь же пологих низин, совершенно одинаковых и, на взгляд Тирца, никак не отличающихся друг от друга. Порою ему начинало казаться, что они бродят по бесконечному кругу, — как вдруг среди дня по левую руку не появилась вдруг, словно призрак, одинокая мечеть, ослепительно белая, с голубым куполом и четырьмя светло-розовыми минаретами.
Незадолго до вечера впереди показалась зеленая полоса, похожая на далекий лес. Отряд перешел в галоп и вскоре приблизился к широкой полосе растущих поперек пути тополей и серебристых ив. Татары спешились и вошли под кроны, ведя своих коней в поводу. Магистр последовал их примеру и, спустя несколько минут протискиванья через густой кустарник, вышел к широкой, полноводной реке.
Впервые за все время пути они развели костер и поели не всухомятку, а нормальной овсяной каши с тщательно разваренным мясом, наполнили до горлышка все бурдюки, да и сами отпились водой вдосталь.
— Поутру вверх пойдем, — пояснил развалившийся на толстом войлочном потнике Алги-мурза. — Брод должен быть неподалеку.
«Неподалеку» в устах татарина на деле вылилось еще в полдня пути, однако реку они пересекли, не замочив ног, — воды на перекатывающейся по каменистому руслу стремнине оказалось немногим выше, чем коню по брюхо. Зато на противоположном берегу они почти сразу наткнулись на отару свежестриженных овец, похожих на яблочные огрызки на тонких ножках. Гумер, подчиняясь кивку мурзы, поскакал к пастухам и вскоре вернулся с радостным известием:
— Ставка мансуровского рода у Кривого колодца. Дотемна доберемся!
— Причем тут мансуровский род? — насторожился русский. — Мне ведь Девлет-Гирей нужен!
— Девлета отец беем над Мансуровым и Меревым ногайскими родами поставил, — кратко пояснил Алги-мурза, подгоняя пятками коня. — Где ставка Мансуровых, там и Девлет-Гирей сидит. Теперь уже рядом.

Глава 4. Батово

С холма казалось, что пространство вокруг залито водой. Что до самого горизонта плещется огромное озеро, из которого тут и там выглядывают поросшие лесом макушки холмов, темнеют тростниковые заросли, почему-то сильно смахивающие на макушки пирамидальных тополей. Местами островки почему-то выглядели, как сметанные вокруг высоких шестов стога сена. Временами по поверхности озера прокатывалась волна ветра, и по нему начинали течь медленные, величественные волны.
— Красиво-то как, — вздохнула Юля.
— Сейчас, боярыня, — потрепал по гриве своего скакуна Сергей Храмцов. — Сейчас ярило наше поднимется, враз туман разгонит. Моргнуть не успеете.
— Жалко, — тряхнула головой женщина. — А впрочем, пускай. Земля наша в любом виде прекрасна.
Корочаевский боярин покосился на перо, торчащее высоко над беретом, но промолчал. В этот миг полыхнуло заревом над далеким горизонтом, появился край ослепительного диска, начал вырастать, расплескивая яркие лучи — и в тех местах, куда они падали, озерная гладь действительно мгновенно пересыхала, обнажая скрытые под собой луга, заросли кустарника и дубовые рощи. Смерды, скинув шапки, торопливо крестились и кланялись древнему божеству, бояре тоже не удержались и осенили себя крестами.
— Смотрите, река! — вытянула руку Юля. — Это Оскол?
— Нет, — покачал головой боярин Сергей. — Это Бабий ров. Оскол туда, дальше, еще около версты.
— А почему Бабий?
— Сказывают, когда Змей-Горыныч полон на юг гнал, то притомился очень, поспать захотел. А чтобы бабы, пока он дрыхнет, не сбежали, ров прорыл, от Оскола до Оскола. Вот они все на острове и оказались. Ваши, кстати, земли. Лес там небольшой, и луга. Плохо только, половодьем его заливает. Так что усадьбы там не поставить: не снесет, так затопит. Не затопит, так погреба подмочит.
— Если это наши земли, — встрепенулась Юля, повернувшись к мужу, — давай здесь дом поставим, на холме? Самое красивое место!
— Это земли воеводские, — разочаровал ее кареглазый витязь, — до ваших еще верст пять. Но там тоже холмы есть.
— Так тогда поехали! — ожег плетью коня Григорий Батов. — Чего ждем?
Остановившийся встречать зорьку обоз сдвинулся с места и покатил вниз по заросшему сочной травой склону. Они выехали на берег Бабьего рва, проехали несколько верст под раскидистыми ветвями вековых дубов, по песчаной отмели.
— Татары это место любят, — хмуро отметил боярин Храмцов. — Коней поить удобно. Они ведь в набег как раз вдоль рек идут. Орду колодцами не напоить, она реку выхлебать способна. Вот и идут на Русь вдоль Оскола и Донца.
Варлам и Григорий переглянулись. Получалось, многотысячные татарские рати будут ходить на север через их поместья! Только теперь они начали осознавать, какую именно награду получили от государя за лихой набег на Дерптское епископство. Дескать: любите саблями махать — вот и машите. А заодно на своей шкуре попробуйте, что такое — набег. По делу и награда…
— Да не пугайтесь вы! — завертел головой Храмцов. — Сейчас степь выгорела, хода по ней нет. Зимой тоже, кони от бескормицы подохнут. По весне степью не проехать: такая грязь на ногах виснет, что сдвинуться невозможно. Ну, да сами увидите. Вот как подсохнет, тогда надо опасаться. Впрочем, разъезды уходят в дозор постоянно. Мелкие разбойничьи племена могут и в неурочное время подойти… Жизнь как жизнь, бояре! — неожиданно повысил он голос, заметив нахмурившиеся лица. — Тридцать лет здесь живем, и целы! Отец мой сюда переехал, когда я под конем во весь рост проходил. Оскола-крепости в помине не стояло. Дикие земли, ни единой христианской души вокруг. И ничего, в своей постели умер. И я пока еще жив!
Он огрел коня плетью, вынесся вперед на полсотни саженей — там, перед широким лугом, упершаяся в каменистую россыпь дорога снова поворачивала от реки.
— Ну что, боярин Варлам, топор далеко спрятал? Пора чурку втыкать. Земля твоя отсель начинается… — И, пригладив русую бороду, Храмцов добавил: — С приездом, бояре!

* * *

По уговору братьев, усадьбы для каждого они собирались рубить все вместе, но по очереди. Первому, естественно, Варламу — как единственному семейному. Но с делом этим не торопились: усадьба не шалаш, не на день — на века ставится. Посему место следовало выбрать доброе, чтобы правнуки потом предка не ругали. Хорошо, коли река рядом — но нельзя, чтобы половодье погреба подтапливало или избы подмывало. Такое место обычно на холмах встречается: но на случай набега вражьего колодец свой нужен — стало быть, не скалистый холм должен быть, земляной. И чтобы заезд на повозке оказался удобный, чтобы скот, в усадьбу поднимающийся, ноги не ломал — но и чтобы чужой человек так просто к стенам подобраться не смог. Хорошо бы, от торной дороги неподалеку — но и желательно, чтобы на глаза случайным прохожим лишний раз не попадаться.
Потому-то первую неделю переселенцы жили в лагере, окруженном поставленными в круг телегами, а братья Батовы вместе с боярином Храмцовым объезжали ближние хутора и деревни. Боярин Сергей зачитывал смердам ввозную грамоту, после чего Варлам разговаривал с мужиками, увещевая их остаться на уже поднятых землях, обещал оброком и барщиной не давить и даже облегчение дать от государева тягла. Некоторые сразу отмахивались, изъявляя желание по весне уйти на пустующие земли, дабы не иметь над собой ничьей власти. Но больше трех десятков семей из почти сорока успели к месту прикипеть, обжиться и согласились попробовать жить под рукой молодого боярина.
Объезжая поместье, братья заодно осмотрели угодья и под Варламовскую усадьбу выбрали холмик невысокий, с пологими склонами — зато всего в трех сотнях саженей от Оскола, уже слившегося в этом месте с Бабьим рвом. Вдобавок, по вершине холма шелестела дубовая роща, под корнями которой прели застарелые листья — а значит, половодье не доходило сюда уже несколько лет.
— Ну, с Богом! — Ради такого случая Варлам скинул свой панцирь и сам взял в руки топор. Он же, перекрестившись, первым нанес удар по толстому и кряжистому, многовековому стволу растущего крайним дуба.
Следом, помолившись, взялись за топоры остальные братья и приехавшие с боярами смерды. Дуб, конечно, куда хуже поддавался топору, нежели стройные северные сосны — но сталь все равно оказалась прочнее, и к вечеру густая красивая роща полностью полегла на землю, освободив вершину холма новым обитателям.
Женщины тем временем были разосланы во все стороны со строгим наказом разыскать глину и как можно больше камней, и следующим утром мужчины разделились: большинство остались рубить ветви и распускать самые толстые стволы на доски, а часть поехали на телегах собирать обнаруженные накануне валуны.
Юля тоже внесла свою лепту, приведя вечно лохматого белобрысого Ероху — паренька лет восемнадцати, отправившегося на новые земли вместе с такой же молодой, но черноволосой Мелитинией, к впадающему в Оскол ручейку, журчащему как раз по гладко отмытым булыжникам.
Каждый, словно на подбор — примерно пуд весом, слегка приплюснутый, блестящий. За пару часов смерд перетаскал три десятка камней на телегу, после чего они отправились назад.
Над холмом поднимался сизый сырой дым: храмцовские ратники выжигали толстые корни и многообхватные пни.
После полудня отобедали густой пшенной кашей с прихваченным еще из Северной Пустоши салом, но потом незнакомый Юле молодой кузнец, которым так гордились бояре, прямо на горячей земле начал класть первую печь, подбирая валуны по размерам — так, чтобы мелкие камушки заполняли щели между крупными, а потом щедро обмазывая их глиной. Одновременно вокруг него, под присмотром Варлама, смерды начали поднимать стены из отобранных дубков примерно в локоть толщиной.
— Кощунство какое, — не удержался от реплики Григорий, помогая поднимать на холм бревно. — Из дуба стены рубить!
Немного в стороне от дома братья Анастасий и Сергей самолично ставили навес на высоких столбах — для сена. Рядом двое смердов рубили навес низкий, но вытянутый — лошадям. К вечеру усадьба начала приобретать очертания будущего жилья: два навеса оставалось только прикрыть дранкой, стены широкого дома поднялись на четыре венца, над которыми проглядывала пока еще беструбная печь.
На следующее утро боярин Храмцов вместе с Николаем Батовым умчались в недалекий лес на охоту, часть смердов отправились к реке рубить на жерди молодые тополя, а остальные снова взялись за дом, предоставив женщинам заниматься скотиной и едой. К полудню на стенах появилось еще шесть венцов, и строители занялись стропилами.
— Сегодня в дом войдешь, — пообещал сверху Варлам, и Юля поверила, наблюдая, как плечистые смерд Иннокентий и боярин Григорий проталкивают в окна дубовые доски в ладонь толщиной.
— Двери-то будут, или только стены? — с улыбкой поинтересовалась она.
— И двери, — прокряхтел мужнин брат, — и крыша…
После обеда над усадьбой появилась первая обвязка из поставленных углом вверх жердей, потом вторая. Их соединили длинным, тонким дубовым бревнышком, после чего остальные стропила принялись крепить к нему. Григорий с усталым Иннокентием все таскал и таскал внутрь доски, и Юлю все подмывало спросить — куда он их все там девает? Однако вскоре они сели вдвоем на улице, уложили рядком три доски, приколотили поверх них короткими, кованными ребристыми гвоздями две толстые жердины, обтесанные с одной стороны, еще одну — под углом к предыдущим. А затем Григорий, хитро поглядывая на невестку, принес две длинные железные петли, купленные еще в Москве, и принялся с демонстративным старанием прибивать уже их.
— Это для чего? — поправила берет Юля. Поначалу он здорово ей мешал — как впрочем, любая женская одежда шестнадцатого века, состоящая, в основном, из множества юбок и платков. Тяжелые одеяния душили тело, привыкшее к спортивному костюму и короткой, ничем не прикрытой стрижке. Однако татарские шаровары и самодельная блузка смирили ее с действительностью. Привыкла она и к берету, не позволяющему называть ее простоволосой.
— Вы чего это делаете? — повторила вопрос боярыня, но Григорий не ответил.
Они с мужиком подняли получившийся щит и понесли к дому. Вскоре из-за угла послышался стук топора. А потом появился и Варлам.
— Пойдем. — Его широкая улыбка ощущалась даже сквозь густую бороду.
Юля двинулась следом, зашла за угол. Муж посторонился, пропуская ее вперед, и кивнул на дверь:
— Открывай.
Женщина глубоко вздохнула, толкнула створку и шагнула внутрь.
Стены. Ровные бревнышки, из-под которых выпирал еще влажный мох — интересно, откуда они его взяли? Пол лежал на месте, плотно подогнанный, доска к доске. Дверь закрывалась и открывалась, и у стеночки стоял приготовленный засов. Над головой сверкал ровной, свежей древесной белизной потолок — доски поверх стропил. И хотя сквозь щели над головой просвечивало небо, хотя окна все еще оставались просто дырами в стенах — без слюды и ставен, это все-таки был дом.
Юля подошла к мужу, старательно вытряхнула из его бороды и усов мелкую стружку и опилки, обняла и крепко поцеловала.
— Сегодня я хочу ночевать здесь! — потребовала она.
— Конечно, — кивнул Варлам.
Вечером в лагере был праздник. Не столько в честь почти полного окончания строительства, сколько по тому случаю, что бояре привезли с охоты крупного секача и еще годовалого кабанчика. Люди уже успели соскучиться по ароматному сочному жаркому из парного мяса, почти забыли за два месяца пути, что это такое — есть до отвала, без всяких ограничений. И сейчас пьянели от угощения, как от хмельного меда.
Первыми покинули пир Варлам и Юля Батовы — боярин прихватил свою походную медвежью шкуру и сшитую из лисьего меха накидку, подаренную еще до свадьбы будущей жене.
— Эй, молодые! — окликнул их боярин Храмцов. — Как усадьбу-то назовете?
Варлам остановился, посмотрел на жену, пожал плечами и произнес всего лишь одно слово:
— Батово.

Глава 5. Кривой колодец

Ставка рода Мансуровых отличалась от стойбища Алги-мурзы только тем, что вместо полутора десятков здесь стояли два с половиной десятка шатров, да еще тем, что двадцать из них выглядели, как гордость мурзы — оставшийся после отца наследный шатер: двадцати шагов в ширину, подбитый войлоком изнутри и укрытый сшитыми в единое целое овчинными шкурами.
Впрочем, ничего другого татарин и не ожидал. Сколь ни был бы велик хан, но больше двух табунов коней и четырех овечьих отар степь вокруг стойбища прокормить не способна, а значит, в нем есть место только для полусотни людей. Еще примерно столько же бродят неподалеку следом за стадами, охраняя их от степных хищников — двуногих и четырехлапых, гонят на водопой, следят, чтобы никто не отстал и не потерялся. Чтобы не затоптали взрослые ягнят или жеребят, чтобы те росли крепкими и здоровыми, и не упали от слабости во время очередного перехода.
Значит, в ставке живут все те же полтора десятка воинов, десяток женщин, столько же невольников обоих полов, и россыпь голозадых детей. Лишние большие шатры предназначены для родовых беев, по одному на каждого, для ханского родича да десяти-двадцати нукеров. Причем и нукеры, и бей наверняка живут не с ближних отар, а с дани, присылаемой их родами.
Не удержавшись от редкой возможности показать власть над местными беями, Алги-мурза промчался по стойбищу, выбивая копытами желтую пыль, остановился у центрального шатра, вход в который охраняли двое одетых в легкие рубахи и шаровары степняков, спрыгнул и шагнул к пологу.
— Куда идешь?! — встрепенулись охранники, вскочили на ноги и положили руки на сабли.
— Именем султана! — небрежно отмахнулся мурза, и грозные воины вмиг присмирели. В дальнем улусе бескрайней Оттоманской империи не так часто звучало имя Сулеймана Великолепного, чтобы кто-то рискнул произнести его, не имея на то полного права.
Спрыгнувшему с коня следом за мурзой воину в европейской кирасе нукеры попытались заступить дорогу, но превосходящий их ростом на две головы суровый ратник с холодным взором просто отшвырнул степняков в стороны. Окруженные десятком воинов, сопровождавших гостей, девлетовские охранники затевать ссору не рискнули и пропустили гостя в шатер.
— Именем султана! — повторил Алги-мурза, увидев бея родов Мансуровых и Мереевых, сидящего за очагом на точно таком же, как и у него, возвышении, разве только застеленном не войлочным, а пушистым персидским ковром. Перед Девлетом стоял низкий столик, занятый чашами с желтоватым кумысом, блюдами с порезанными арбузами и дынями, персиками и грушами, а также крупными кусками жареной рыбы. Вокруг стола сидели пятеро воинов в ярких синих, зеленых и желтых халатах — опоясанные саблями, в железных шапках, отороченных лисьим и волчьим мехом.
Возможно, приближенные к Девлету ногайские бей действительно обсуждали нечто важное — но разве может быть в подвластных османскому султану пределах что-либо более важное, нежели его приказ?
— Именем султана! — Алги-мурза, намеренно раздвинув сидящих перед столом беев, протянул Гирею письмо Кароки-мурзы.
Девлет принял грамоту, почтительно поцеловал печать султанского чиновника, после чего приглашающе указал гонцу на стол.
Алги-мурза кивнул, схватил ломоть арбуза и принялся пожирать алую мякоть вместе с косточками, разбрызгивая в стороны сладкий сок. Бей сломал печать и развернул свиток, принялся читать, бесшумно шевеля губами.
— Это ты, что ли, Девлет-Гирей?
Алги-мурза, подавившись мякотью, отшвырнул недогрызенную корку в очаг и схватился за рукоять сабли, проклиная безумного русского и злобных шайтанов, надоумивших Кароки-мурзу послать именно его охранять неверного. Сидевшие за столом татары тоже подобрались, готовые кинуться на грубияна, — но без команды своего господина сделать этого не решались. Гирей в удивлении опустил грамоту и вперился взглядом в гиганта, который стоял перед ним, широко расставив ноги.
— Я.
Тирц тоже удивленно приподнял брови. Вместо желтолицего, с приплюснутым носом и раскосыми глазами, татарина он увидел светлокожего статного мужчину, с черными густыми кудрями и острым носом европейца, похожего на молодого Боярского, надевшего вместо шляпы собачий малахай.
— Так это ты — Меан… — Гирей заглянул в грамоту и попытался повторить: — Манги…р-p…
— Менги-стр, — подсказал, несколько успокаиваясь, Алги-мурза.
— Менги… Кто?
— Он… Он из западных стран, — осторожно предположил мурза. — Может быть, «стр» означает «воин»?
— Тогда я стану звать тебя Менги-нукер. — Гирей пригладил блестящие черные усы. — Я не собираюсь коверкать языка из-за каждого понравившегося османам умника.
— Да хоть Энштейном зови, — хмыкнул Тирц. — Плевать. Так это ты Девлет-Гирей из рода Гиреев, имеющих право на русский царский титул?
— Род Гиреев ведет свои корни от самой Золотой Орды, — поднялся со своего места Девлет, — имеющей наследное право на византийский царский титул и великое княжение над землями русскими, ногайскими, башкирскими, хазарскими и монгольскими.
— Нормально, пойдет, — кивнул гость. — Я приехал, чтобы вернуть тебе русский трон. Но ты должен поклясться, что запретишь использование русского языка, сроешь все православные церкви, окрестишь все население в ислам, и распотрошишь русскую национальность обратно в сотню мелких племен. А кто захочет назваться русским — тому прикажешь немедленно рубить голову и насаживать ее на кол.
В шатре повисла мертвая тишина.
— Ну, если Аллах поможет мне донести зеленое знамя ислама до Варяжского и Северного морей, — неуверенно начал татарин, — и отдаст под мою руку земли московские и новгородские… Я всеми силами стану добиваться того, чтобы подданные мои приняли истинную веру…
— Мне плевать, чего ты станешь добиваться! — повысил голос Тирц. — Я хочу, чтобы к наступлению моей старости даже в Москве при упоминании слова «русский» туземцы удивленно таращились и спрашивали: «Что это такое?». Чтобы надписи на магазинах висели только на арабском или английском языках, чтобы ни один мужик вспомнить не мог, в какую сторону креститься нужно. Я ясно выражаю свою мысль?
— Это ты хорошие слова говоришь, — кивнул Гирей, усаживаясь обратно на ковер и указывая на стол: — Садись, Менги-нукер, подкрепись с дороги.
— Спасибо. — Гость опустился на колени, протянул руку, взял желтую сочную грушу, откусил небольшой кусок и поинтересовался: — Ты сколько можешь выставить воинов, хан?
— Я? — довольно улыбнулся Гирей в ответ на уважительное обращение. — Думаю, тысяч сорок нукеров мои ногайские роды собрать могут в любой момент.
— Сколько времени идти отсюда до русской границы?
— Если до Тулы или Шацка, то полмесяца.
— А если в мае?
— В мае дороги через степь нет, — покачал головой Девлет-Гирей.
— А если пройти нужно?
— Это невозможно, Менги-нукер, — со вздохом улыбнулся бей. — После схода снегов степь превращается в липкую кашу, по которой хода нет ни пешему, ни конному. К тому же, коням нечего есть, нет ни дров, ни кизяка.
— Когда говорят надо, хан, — спокойно доел грушу гость, — никаких «невозможно» существовать не должно. Мы станем ходить на Россию дважды в год, по весне и осенью.
— Наши предки испокон веков ходили на Московию летом! — подал голос один из сидящих за столом беев. — Уж не считаешь ли ты себя умнее наших дедов и прадедов?
— Можешь засунуть своих дедов себе в задницу. — Тирц взял со стола ломтик дыни. — Начиная со следующей весны…
— Как ты смеешь?! — густо покраснев, вскочил татарин. — Какой-то поганый русский станет…
— Я — не русский! — Гость подпрыгнул с колен, одновременно выхватывая меч, и тяжелый, выкованный из рессоры, клинок прошелестел в воздухе.
Бей наклонился, уходя от удара, выхватил саблю.
— Шайтан! — Алги-мурза выронил кусок рыбы, откатываясь назад от стола, тоже схватился за оружие и во все горло завопил: — Гумер!!!
Русский рубанул татарина снова, и опять тот успел увернуться, попытавшись срезать гостя по ногам. Тот на удивление быстро парировал удар тяжелым мечом, упрямо наступая вперед. Прочие гости Гирея тоже повскакивали, обнажая оружие, и Алги-мурза, холодея от предчувствия смерти, кинулся между ними и безумным русским:
— Султан!!! Гумер, сюда! Он под защитой султана!
Девлет-Гирей вытянул шею, следя за ходом поединка, но особого испуга не проявил. Русский, с поразительной легкостью орудуя дурным рыцарским мечом, парировал удары легкой аварской сабли, выдавливая своего противника со свободного места к стене и лишая возможности маневра. Османский гонец, выкрикивая имя султана, отбил охоту остальных татар вмешаться в поединок, и сейчас весь спор решался только между Менги-нукером и Аяз-Меревом.
Русский еще раз попытался рубануть бея сверху. Тому, прижатому к стене шатра, уворачиваться оказалось некуда, он прикрылся саблей, удерживая ее двумя руками — одной за рукоять, а другой за середину клинка с незаточенной стороны. И естественно, постепенно отодвигал от себя вражеский клинок.
— О-ох! — Девлет вскочил.
Русский, пользуясь близостью татарина, неожиданно нанес ему удар головой в лицо, потом обрушил на лоб рукоять меча, еще раз…
Тирц вернул меч в ножны, приподнял обмякшего татарина и несколько раз с удовольствием врезал кулаком по физиономии:
— Я не русский, не русский, не русский! — потом просто бросил у стенки и оглянулся на всех остальных:
— Я — не русский! Кому-нибудь еще непонятно?
Только теперь стало слышно, что у дверей шатра тоже идет рубка, и почти одновременно с победой гостя внутрь ввалились несколько нукеров с окровавленными саблями.
— Кто вы?! Кто посмел?! — теперь уже испугался сам Девлет-Гирей, попятившийся к стене шатра.
— Этот человек находится под защитой султана Сулеймана Первого Великолепного! — громогласно объявил Алги-мурза, с радостью увидев своих воинов. — У него есть охранная грамота от султанского наместника в Балык-Кае и приказ начать поход на русские земли! Любого, кто посягнет на его жизнь, я лично немедленно посажу на кол!
— Вон отсюда! — истошно завопил Гирей. — Немедленно вон! Все вон!
Нукеры и бей попятились, почтительно кланяясь ханскому родственнику, и только русский вернулся обратно к столу, уселся и невозмутимо выбрал еще одну грушу.
— Я сказал: во-он!!!
— Заткнись.
Гирей осекся, посмотрел на входной полог — похоже, все татары уже убежали, и слов султанского посланника не слышал никто.
— Как ты смеешь, неверный…
— Заткнись и слушай, — прокусил Тирц желтую кожицу. — Мы будем ходить на русских два раза в год, весной и осенью. Во время посевной и во время сбора урожая. Мы просто не дадим им толком ни посеять хлеба, ни собрать. Лет пять таких набегов, и они начнут пухнуть с голоду и сами проситься в плен. Еще лет через пять мы без всяких битв и штурмов переедем в Москву, и ты сядешь на престол. А потом изживешь семя русское со света раз и навсегда, или я обижусь, и захочу уничтожить уже тебя… Ты меня понимаешь?
— Весной степь все равно непроходи…
— Ты что, оглох?! — откинул Тирц огрызок. — Вы обязаны ее пройти, раз я приказываю!
— Да кто ты… — возмутился было Девлет, но тут русский с неожиданной для его огромного тела ловкостью метнулся со своего места и опрокинул бея на спину, схватив левой рукой за челюсть и чуть не вонзив пальцы в щеки:
— Я твой ангел, кретин! Мне плевать, что ты думаешь и чего хочешь, придурок! От тебя мне нужно только имя, и если ты вякнешь еще хоть слово, я сверну тебе шею и посажу на твое место дрессированную мартышку, ты меня понял?
Гость вернулся на свое место так же стремительно, как сорвался с него, и выбрал с подноса крупный кусок рыбы:
— Мы пойдем в первый поход по весне. Если в степи нечего жрать — значит, сено и овес повезем с собой. Если она непроходима — значит, выступим не за полмесяца, а за месяц. Привыкли по-дурке в седла прыгать и вперед нестись. Хватит! Ты сейчас, заранее повозки приготовь, сено и зерно прикажи запасти. На первый раз все сорок тысяч, пожалуй, поднимать не надо. Хватит и десяти. Нет, даже пяти. Прикинуть, сколько точно времени переход займет, сколько припасов нужно. Затравливать Россию начнем со следующего похода.
— Я прикажу отрубить тебе голову. — Гирей уселся обратно, потрогал рукой едва не вывихнутую челюсть.
— Ну-ну, — кивнул Тирц. — Попутного ветра в горбатую спину. Тебе султан быстро шелковый шнурок на день рождения подарит.
— Ты лжешь, Менги-нукер, — скрипнул зубами Девлет-Гирей. — Я уверен, что султан и не слышал о твоем существовании. У тебя есть только письмо от Кароки-мурзы.
— Да хоть от османского тушканчика. — Русский сплюнул рыбные кости в очаг и взял себе еще кусок. — Главное, что у меня есть охранная грамота. И если султану донесут, а Кароки-мурза обязательно донесет, что какой-то мелкий окраинный князек казнил человека с грамотой, данной от его имени, то этого князька обязательно скормят собакам. Прочей мелочевке в назидание.
— Я не мелкий князек! — вспыхнул Девлет-Гирей. — Я потомок древнего рода.
— Ты перестанешь быть мелким, если перестанешь гавкать и начнешь мне помогать, придурок! Ты что, еще не понял? Я собираюсь посадить тебя на русский престол. Ты хотя бы знаешь, что такое Россия? Это половина современной Турции! Вот из нее ты действительно сможешь чихать на стамбульского султана.
— Если я захочу, то и сам Москву возьму!
— Да ну? — криво усмехнулся гость. — А Тулу помнишь?
Тирц немного выждал, наблюдая, как лицо хозяина то наливается кровью, то снова белеет, потом поднялся и выщелкнул рыбий хребет в сторону Гирея.
— Ну, ты подумай, подумай, — кивнул он. — До завтра подумай. А завтра скажешь, сколько припасов понадобится пятитысячному отряду для весеннего перехода и где ты их возьмешь. Или я найду все это сам и по весне куплю себе мартышку.
Девлет-Гирей с каменным лицом дождался, пока русский выйдет из шатра, а потом вскочил, зарычав от ярости, опрокинул стол в огонь и принялся топтать раскатившиеся фрукты:
— Проклятый неверный! Шайтан и тысяча ифритов! Русская свинья!
Мало кто знал, что крымское войско на московитов водил в прошлом году не Сахыб-Гирей, а он, Девлет. После купания в Оке Сахыб не любил военных походов. Разумеется, верные хану беи не спешили проболтаться о том, что крымский хан весь набег просидел в своем бахчисарайском гареме. Сам Гирей тоже все время командовал именем хана. Нукеры и сотники мало что знали, беи молчали…
Нет, никакого предательства в этом не было. Султан потребовал послать войско в помощь Казанскому ханству — Сахыб-Гирей послал. Сам не пошел — так на то калги-султан есть. И все бы было хорошо, если бы только пятнадцать тысяч подлых и трусливых русских конников не разгромили наголову его тридцать тысяч отважных нукеров. За такой разгром Девлет и вправду мог получить в подарок прочный и красивый шелковый шнурок.
По счастью, недоброжелателей у бея степного ногайского рода не нашлось, и султану никто не донес. Сахыб-Гирею поражение простили — они с Сулейманом Первым еще в юности подружились. Девлет вернулся в родовое кочевье, смирившись с тем, что больше сотни воинов под его руку больше не дадут, и надеясь, что его участие в набеге на Тулу постепенно забудется.
Теперь же получалось, что про это знают! Кто? Только прибывший с охранной грамотой неверный? Сопровождающий его татарин? Кароки-мурза? Или слухи доползли до самого султана?
— Ты чего тут валяешься? — пнул он ногой в бок распластавшегося Аяз-Мерея. — Чего валяешься? Чего, чего, чего?
Нога заболела, и Гирей повернулся к входному пологу:
— Нукеры! Сюда!
Никто не откликнулся. Бей добежал до выхода, Оглянул наружу — оба воина валялись в лужах перемешавшейся с пылью крови, и над ними уже вились жирные зеленые мухи.
— Вот шайтан! — сплюнул он. — Эй, слуги! Где вы все?! Оглохли, придурки?!
Заметив, что только что выкрикнул ругательство русского, он разозлился еще больше:
— У меня в шатре приберут или нет?
Наконец послышался топот, и между шатров показались невольники. Он отступил в сторону, ткнул пальцем в Аяз-Мерея, в полуобгоревший стол:
— Убрать все! И быстро!
Гирей прошелся по шатру, остановился перед мальчишкой, пытающимся выкатить из очага сморщившиеся фрукты.
— Ты почему за огнем не смотришь? — Бей схватил его за загривок и ткнул лицом в самые угли. — Почему не смотришь?
Мальчишка взвизгнул, но подавился жаром и лишь беспомощно забился, пытаясь вырваться. Потом неожиданно обмяк. Девлет выпрямился, оставив невольника головой в пламени и еще несколько раз пнул его ногой в бок. На душе стало немного легче, и он отступил. Оглядел испуганно замерших слуг, махнул рукой:
— Уберите эту падаль. И принесите кумыс, пить хочу.
Он прошел вдоль стенки шатра, потирая себе виски.
Почему султан прислал этого русского именно к нему? Не знал про разгром под Тулой? Или именно потому, что знал? Знает про то, что военачальник он плохой, и в качестве… В качестве правителя соседней страны опасным быть не может…
Девлет-Гирей забегал быстрее.
А ведь точно! Русский говорил, что ему нужно только имя. Имя хана рода Гиреев, имеющих право на русское великое княжение. Вымотать Московию набегами во время посевной и уборочной страды. Не битвы и штурмы выигрывать, а вымотать до того, чтобы сами сдались! Трон всей Московии! Ему, уже отчаявшемуся получить хоть что-нибудь, больше сотни в походе и пары лишних кочевий, — ему отдают всю русскую землю.
Он остановился перед невольником с крынкой в одной руке и большой деревянной чашей в другой. Налил себе полную пиалу кумыса — выпил; налил вторую — выпил; налил третью — вылил невольнику на голову и весело захохотал.
Аллах проявил к нему милость, указав дорогу к величию и славе!
Нет, теперь он не станет лезть туда, где ничего не понимает. Пусть этим занимается русский, раз уж Менги-нукер так понравился Великолепной Порте. Он только даст ему право попользоваться своим именем и всегда будет рядом, чтобы все знали, без кого не обошлось ни одной победы. А не получится — можно все свалить на гостя.
Девлет-Гирей налил еще чашу кумыса, рассмеялся, уловив устремленный на нее взгляд невольника, и медленно вылил ему на голову остатки перебродившего молока из кувшина. Потом ткнул его невольнику в грудь и приказал:
— Пусть мои нукеры выберут трех самых жирных баранов. Двух зажарят для себя, одного мне. Ногайских беев пусть позовут. Праздник у меня сегодня, праздник.

Глава 6. Хозяйка

Третий день строительства усадьбы ушел на то, чтобы полностью уложить вторую печь, что должна была согревать дальнее крыло дома, на огораживание загона для скота под холмом, укладку досок на стропила, поверх которых до дождей нужно будет еще настелить дранку, на сколачивание нескольких столов и скамей — в общем, на обустраивание тех мелочей, без которых и дом не дом. В комнате за печью Варлам, сообразуясь с какими-то своими расчетами, поставил высокий, почти по пояс, и широкий, на свой рост, деревянный лежак. Кровать.
Вот только спать на ней пришлось опять на шкурах: на новом месте бояре Юлия и Варлам не имели пока даже сена, чтобы наполнить обыкновенный полотняный тюфяк.
«Интересно, сколько кур нужно ощипать, чтобы набить матрас?» — думала Юля, ворочаясь на жестких досках после мужниных ласк, что поутру наверняка вылезут по всей спине и на руках синяками. Получалось — много. Потом она вспомнила, что не видела: кур ни у кого в обозе, и провалилась в глубокий сон.
Ей снился Гостиный Двор. Там оказался целый отдел, торговавший матрасами. Здесь имелись и тоненькие пенопропиленовые подстилки, и надувные пляжные матрасы, и надувные походные с поперечные стяжками, что крайне полезны с ортопедической точки зрения. Были толстые поролоновые маты, на которых так приятно кувыркаться, матрасы пружинные и сетчатые, матрасы с войлочными вкладками, с войлочно-хлопковой набивкой, с тонкой набивкой ароматических трав поверх подпружиненного войлока. Она все ходили и ходила, вертя головой по головам, и все никак не могла выбрать, и вдруг ощутила, что сон уже кончается, и она вот-вот останется вовсе без ничего. Юля протянула руки, надеясь ухватить хоть что-нибудь, — и почувствовала, как лицо ее щекочет жесткая борода.
— Нет, — жалобно застонала она. — Только не это, только не на спине! Варлам…
Юля ощутила под руками кольчугу и мгновенно распахнула глаза:
— Варлам?
— Любишь ты поспать, любая моя, — усмехнулся он, проводя ладонью ей по щеке. — А мне пора уже.
— Как это пора? — встрепенулась женщина. — Куда?
— Ну, как же. С братьями. Теперь моя очерет помогать им усадьбы ставить.
— А я?!
— А ты здесь, — виновато пожал он плечами. — Али забыла? Боярыня ты, хозяйка. И усадьба эта твоя. Догляд за всем хозяйский нужен, как же бросить совсем?
— С тобой хочу!
— Я вернусь скоро, ненаглядная моя, желанная. — Он погладил ее руки и перешел на более деловой он: — Ероха с женой у тебя остается, Павленок, вдова Лапунина, Никита и Тимофей с женой. Ероху посади чурбаки на дранку лущить, да за скотиной приглядывать. От усадьбы пока не отгоняйте, тут травы хватает. Остальных мужиков за лес отправляй — косить. Там луга раздольные. Косить и косить, пока погода стоит. А то на зиму без сена останемся. Баб в лес отправляй — может, соберут чего. Потом сено ворошить. Ну, одну при себе оставь, по хозяйству, да покухарить. За Ерохой пригляди, чтобы по первую очередь дранкой навесы покрыл! Не дай Бог ненастье — скотину да коней некуда укрыть будет. А дом пока и под дождем постоит, сырой еще. Две крыши есть, сильно не зальет. Ну, любая моя, побежал. Я уже тоскую, и вернусь вскоре. Да, и печи, Гришка сказывал, топить уже можно, но первые два дня малым огнем, чтобы прогрелись неспешно, глина схватилась. А ужо потом — и полным пламенем не страшно.
Варлам наконец-то догадался ее поцеловать и действительно побежал, звякая железом.
— Вот и попрощались, называется, — вздохнула Юля. — Дров наколи, сена накоси, печь протопи, кашу свари, корову подои, крышу перекрой, целую, Варлам.
Она подошла к окну и еще успела увидеть спины отряда, скатывающегося вниз по холму. Помахала рукою вслед. Вздохнула еще раз. Вот уж не думала комсомолка-спортсменка, отправляясь на очередные сборы, что по окончании своей олимпийской карьеры окажется боярыней на своей усадьбе. Паразитом и угнетателем трудового народа. Что там, кстати, сделать ей нужно? Сено, дранка, скотина…
— Смилуйся государыня рыбка, не хочу быть столбовою дворянкой, хочу… — на этом месте Юля замолчала. Потому как становиться черной крестьянкой ей все-таки не хотелось, а у вольной царицы, как она теперь заподозрила, хлопот возникнет куда больше, чем у нее. — Ладно, пойду угнетать.
Смерды завтракали во дворе. Увидев боярыню, Мелитиния, спрятавшая свои волосы под красочный клязьменский шерстяной, черно-красный, узорчатый платок, засуетилась, схватила миску, ложку, бросилась к висящему над огнем котлу.
— Не нужно, — остановила ее Юля. — По утрам не ем. Воды только дай попить кипяченой.
— Как же ж так, боярыня? Спозаранку завсегда самый голод наступает. Скотину, и ту некормленой и дому не выпускают.
— Но я же не скотина, Мелитиния, — укорила ее Юля, и та испуганно прижала ладони ко рту:
— Ой, прости Христа ради, боярыня. Не нарочно. Ей Богу, не нарочно.
— Ероха, — отмахнулась от нее Юля. — Тебе сегодня заготовленные чурбаки на дранку щипать. Заодно за скотиной последишь, пусть под холмом пасется. Вам, мужики, луг за лесом косить. А вы, бабоньки, в лес сходите — может, насобираете чего к столу.
Из смердов никто хозяйского приказа оспаривать не стал, и Юля, еще не привыкшая к новой роли, несколько успокоилась.
— А я, боярыня? — подала голос Мелитиния.
— А тебе котел стеречь. — Юля зачерпнула ковшом из ведра прохладной воды, напилась. Потом, прихватив охапку заготовленного для костра хвороста, пошла обратно в дом.
Валявшаяся в кармане в момент провала в прошлое зажигалка давно изошла газом и перестала высекать искру, поэтому Юля попыталась добыть огонь кресалом: стучала зазубренной стальной пластинкой по кремню, пытаясь выбить искру на клочок пересохшего мха, но искры либо не летели вообще, либо разлетались в разные стороны, либо падали на мох, но мгновенно гасли, не дав ни дымка. Помучившись так с полчаса, женщина плюнула и побежала на улицу к костру — за углями.
Пространство перед домом уже опустело — только Ероха сидел перед склоном и с размеренностью медитирующего буддийского монаха раскалывал топором чурбак на пластины примерно дюймовой толщины. Щелчок отлетающей пластины — голова поднимается и обозревает пасущееся внизу стадо. Новый щелчок — и снова внимательный обзор.
Мелитиния тоже пропала. Поначалу Юля удивилась, но, обнаружив отсутствие котла, поняла: на реку пошла мыть. Она выкатила прутиком на обрубок доски, коих вокруг недавней стройки валялось в изобилии, несколько угольков и торопливо понесла к печи.
Вскоре в глубине каменной кладки, под высоким сводом, заплясал лепестками маленький костерок.
Тем же способом, угольком, она затопила и вторую печь.
— Простите, боярыня, чем на обед мужиков потчевать?
— Что? — вздрогнула от неожиданности Юля.
— Что на обед варить, боярыня? — повторила во — прос Мелитиния. — Опять кашу?
— Да, — кивнула Юля. А что еще можно сварить, если из припасов только крупы да зерно?
— Ячневую?
— Ячневую.
Мелитиния ждала.
— Ах да, — сообразила Юля. Она направилась в дальнюю, через одну от печи, комнату, куда были снесены мешки с крупами, отыскала нужный, раскрыла:
— Бери.
Смердка отсыпала почти полное сито, снова остановилась, выжидая.
— Что еще?
— На воде варить?
— На воде, — рыкнула Юля. Она никак не могла припомнить, где лежит сало или вяленое мясо, которое можно было бы добавить в кашу, и осталось ли что-либо подобное вообще. Оказывается, ей, помимо всего прочего, нужно еще и кормить своих смердов! Про это Варлам ничего не говорил.
Кухарка уныло кивнула и ушла.
Юля вернулась к печи, некоторое время поглядела на пляшущие языки пламени. Потом решительно поднялась, прошла в спальню, подняла из-под кровати лук, повесила на плечо колчан, легким шагом вышла из дома:
— Мелитиния! За огнем в печах посматривай! Сильного не разводи, но и потухнуть не давай. Неспешно печи прогреться должны.
— Слушаю, боярыня.
— А я к обеду вернусь, тоже лесок ближний осмотрю.
Ближний к усадьбе лес оказался чистым и сухим, из растущих вперемешку ясеня и липы, к которым местами добавлялись низкорослые рябины, усыпанные оранжевыми ягодами.
— Рябины много, зима будет суровая, — машинально отметила Юля, и мысли ее приняли печальный оборот. Зима, холода. Правда, в доме две печки, дров уже хватает: порубленные с дубов сучья лежат огромной кучей и к морозам как раз высохнут. Вот припасов нет никаких. Батовы решили, что на месте проще купить будет, чем на повозках в такую даль везти. А нормальной, мясной еды и вовсе пусто. Скотину с собой, в основном, на развод вели. Даже коровы еще не молочные, хотя уже стельные. Вот будет смешно, если ни одного бычка не уродят.
Она остановилась, прислушалась, потом отвернула от просвечивающей впереди прогалины в гущу леса. На обратной дороге по лужкам пройдет. Авось, хоть зайца вспугнуть удастся. Она шла вперед и принюхивалась, удивляясь отсутствию хвойных запахов. Надо будет специально сосны посадить, что ли? Как же без них?
Впереди опять показалась прогалина, за которой вздымались ввысь десяток выросших плотной кучкой пирамидальных тополей. От него тянулась к дубовой роще полоска низкого ивового кустарника.
— Может, там ручей течет? — заинтересовалась Юля и повернула туда.
От вида гибких ивовых ветвей сразу вспомнились верши, которые ставили на Суйде мужики из «Черного шатуна». Может, попытаться и здесь, на Осколе, такие установить? Хоть рыбы удастся добыть в достатке. Правда, заметные они больно — если кто чужой пройдет, обязательно рыбу попавшуюся стырит. Или рыбнадзор…
Тут Юля спохватилась и тихонько засмеялась: какой рыбнадзор, какой чужой человек? Ведь это их земля. Ее земля! И сейчас она идет по своей земле. Боярыня…
Завтра возьмет с собой Ероху, и…
Тут она мысленно споткнулась: чтобы ставить плетеную вершу, нужно лезть в воду. Раздеваться перед Ерохой она не собиралась. Приказывать раздеться ему — тоже. Ладно, завтра с бабами поставит.
Она услышала шелест и тут же увидела, как от ивовых зарослей скачет, высоко вскинув короткий хвостик, тонконогая косуля.
— Скачи, скачи, — прошептала лучница, вытягивая из колчана пехотную, с широким, почти с ладонь, наконечником. — Рано или поздно остановишься…
Косуля отбежала шагов на сто и замерла на невысоком взгорке, торжествующе оглядываясь на человека: ага, не поймал! Все правильно — охотничий лук только на сто шагов и стреляет. Но в руках у Юли был боевой. Она задержала дыхание, плавно и ровно оттянула тетиву и разжала пальцы. Упруго тренькнула кевларовая нить, и животное упало на месте, перерубленное широким наконечником едва ли не пополам.
Довольная собой, боярыня устремилась было вперед, как вдруг услышала в стороне угрожающее похрюкивание. Она медленно повернула голову и увидела в полутора сотнях метров, под крайними деревьями дубовой рощи, целое семейство: крупного светло-бурого вепря, за ним пару свиней почти вдвое меньшего размера и не менее десятка полосатых, как зебра, малышей.
В голове моментально промелькнули рассказы о том, что ребра кабана срастаются между собой в прочный монолит, который пулей из охотничьего ружья пробить невозможно. Поэтому она медленно, стараясь не привлечь внимание и не спугнуть, извлекла из колчана длинную березовую стрелу с гусиным оперением и узким граненым наконечником, наложила прорезью на тетиву.
— Х-ха!
Стрела вошла в тело на всю длину немного ниже и позади высокого мохнатого уха. Кабан отступил на пару шагов, развернулся, кинулся прямо на охотницу, промчался метров пятьдесят, но тут передние его ноги подломились, он кувыркнулся в траву, тут же вскочил.
Немного постоял, покачиваясь, а потом шумно шмякнулся на бок.
— Нет, родной, к тебе я пока подходить не буду, — покачала головой Юля. — Еще оживешь…
Она подхватила косулю, тщательно обтерла кровь травой, забросила добычу на спину и отправилась к усадьбе.
Там, оказывается, уже вовсю обедали. Мужики угрюмо выгребали из котла постную кашу, молча косясь на подошедшую боярыню, женщины пока ждали своей очереди.
— Да, жадная я, жадная, — в ответ на их взгляды подтвердила Юля. — Ничего, пожуете на обед пустой ячки. А жаркое, — она скинула косулю на землю, — на ужин будет.
В глазах смердов что-то неуловимо изменилось, и ложки замелькали заметно быстрее.
— За леском прогалина имеется, — перевела дух Юля. — Приметная, с кучкой пирамидальных тополей и полоской из ивняка. Там кабан лежит. Мне его не утащить было. Как пообедаете, сходите и принесите.
Двое из мужиков понимающе переглянулись, облизали ложки, спрятали их за пояса и поднялись.
— Вы чего, Павленок? — удивилась Мелитиния — Ешьте, а то остынет.
— А ну как волки на дичь набредут? — тряхнул головой низкорослый паренек с короткой клочковатой бородой. — Али хорьки попортят? Не, мы счас сходим. А кашу ввечеру, с сальцом доедим.
— Про сало боярыня ничего не говорила! — предупредила кухарка.
— Так все одно тушу разделывать придется, — откровенно ухмыльнулся Павленок. — Как же салу не остаться?
Юля подошла к бабам, заглянула в пустые лукошки, покачала головой:
— Только зря время потеряли. После обеда ступайте ивовые прутья резать. Вечером щиты сплетем, а завтра вершу на реке поставим. Глупо на самом берегу без рыбы сидеть.
— Слушаем, боярыня, — поклонились те.
— Мелитиния, я пойду печи посмотрю, а потом ем.
— Все приготовлю, боярыня.
Юля кивнула и пошла к дому, на ходу снимая колчан. А вроде, и ничего, получается. Жить можно.

* * *

За три недели переселенцы успели более-менее освоиться на новом месте. Мясо подстреленного вепря в первый же день хорошенько протушили в глиняных крынках, залили сверху жиром и, за неимением погреба, просто закопали в тенистом месте, обвязав от подземных насекомых промасленной тряпицей и прикрыв досками. Впрочем, оставшегося на костях мяса все равно хватило всем еще на два дня. Рыба в Осколе оказалась то ли непуганая-неловленая, то ли Юля по неопытности поставила ловушку с чересчур большими крыльями — но рыбы в полуметровом садке оказывалось каждый раз куда больше, нежели люди могли съесть, и теперь боярыня была озабочена тем, как ее сохранить. Навялить — соли мало, да и дорога. Накоптить — это уметь надо.
Собственно, этим Юля и занималась, ставя в печи эксперименты: пыталась уложить рыбу на деревянную решетку — металлической в припасах не нашлось — на такую высоту и подобрать такой огонь, чтобы и решетка не загорелась, и рыба прогрелась, да еще и дым требовалось добыть в нужных количествах.
Больше поставить к печи оказалось некого: бабы уже с третьего дня отправились ворошить, а потом сгребать сено, Ероха, поначалу подмогнувший с разделкой дичи, потом с рубкой кольев для верши, потом с ямами, потом с дровами, только-только застелил дранкой крыши навесов, и теперь старательно колол, чурбаки для крыши. Мелитиния чистила рыбу, ставшую в последние дни основной пищей, скребла шкуры — недавно боярыня прошлась по лесу и подстрелила еще пару косуль, — ходила за хворостом.
Время от времени Юля вспоминала мужа: ничего себе, медовый месяц устроил! Да еще и сам сбежал всю усадьбу на нее бросив. С другой стороны, она гордостью видела, как растет кипа сена под навесом, вспоминала, сколько крынок с тушеным мясом успела закопать впрок и думала о том, как продемонстрирует все это своему непутевому мужику.
— Да, надо, наконец-то, тюфяк сеном набить, — вспомнила она, наблюдая из окна, как бабы скидывают под навес с повозки очередной стог сена.
И снова вернулась к печи. Выложила на стол щуку, поворошила кочергой угли. Рыбина опять получилась не столько закопченной, сколько пропеченной насквозь. Есть, разумеется, можно — но ведь добивалась-то она совсем другого!
Юлю так и подмывало бросить на угли, под решетку с рыбой, охапку сырых веток, после чего дыму появится — хоть святых выноси! Но она точно помнила, что ее знакомые коптили рыбу на березовых опилках. Значит, дым был не сырой, а нормальный, древесный! Ну, не у смердов же совета спрашивать?
С улицы послышался громкий крик, странный шум. Женщина приподнялась на цыпочки, пытаясь от печи разглядеть через окно, что там случилось. Потом еще поворошила угли — надо дров немного подкинуть, а то прогорят все, пока она разбираться ходит.
Хлопнула входная дверь.
«Неужто Варлам вернулся?» — радостно екнуло в груди.
Она быстро окинула себя глазом: шаровары чистые, а вот вместо шелковой блузки — простая мужицкая косоворотка. Может, сбегать переодеться?
Шаги перед кухней — она повернулась навстречу… И увидела татарина, в металлической шапке с болтающимися позади волчьими хвостами, стеганом затасканном халате, с черными усами, тянущимися над верхней губой и по сторонам спускающимися вниз, с кривой саблей, покачивающейся в правой руке. Наткнувшись на молодую, ладную бабу, татарин осклабился и шагнул вперед. Он не знал только одного: перед ним стояла не сладкая добыча, а воин, успевший пройти уже три военных похода.
Торопливым движением Юля подбросила край скамейки, швыряя ее на разбойника, а когда тот вскинул вверх руки, защищаясь, припала на колено и со всей силы врезала кочергой по выглядывающей из-под халата ноге — чуть-чуть ниже колена. Татарин хрюкнул от боли, падая в сторону, и второй удар пришелся ему в лицо. Потом еще и еще — женщина пыталась перебить ему горло, но постоянно промахивалась и в кровавую кашу расколошматила всю нижнюю часть лица. Потом, спохватившись, кинулась в горницу, захлопнула входную дверь, кинулась к окну.
Ероха лежал, скрючившись, над кучей дранки, топор валялся в стороне.
Неподалеку отчаянно визжала Мелитиния, с которой два татарина сдирали сарафан. А может, просто пытались ее удержать. У навеса бабы вилами отмахивались еще от нескольких бандитов.
— Епическая сила! — Юля кинулась в спальню, схватилась за лук, на ходу напялила перчатку, остановилась перед окном. Схватила стрелу с белым оперением — граненую, — натянула тетиву.
Тен-нь! — стрела пробила голову тискавшего Meлитинию татарина и вошла глубоко в столб навеса за его спиной. Второй, бросив девушку, заметался, не понимая, откуда стреляли. Мелитиния кинулась к Ерохе, упала сверху, обняла.
Тен-нь! — один из татар, сбивших-таки баб с ног, вскочил, с воем закружился, пытаясь выдернуть стрелу пришпилившую правую руку к телу. Остальные шарахнулись в стороны. Бабы, правда, слабо шевелясь, остались лежать.
Юля схватила третью стрелу, обвела глазами двор. Пусто… Ни одного бандита.
В соседней комнате что-то тихо стукнуло. Она метнулась туда, торопливо затоптала дымящуюся головешку. Рядом упала еще одна. В соседней комнате тоже послышался стук. Ерунда — доски еще сырые, не разгорятся. Шаги!
Она кинулась через кухню, увидела впереди тень, вскинула оружие и выпустила стрелу в захлопнувшуюся дверь. Стрела легко пробила тонкие — в два пальца — доски и ушла дальше, но, судя по тишине, ни в кого не попала. Грохот позади! Опять впереди.
— Едрит твою налево! — Куча ничем незакрытых окон в полудостроенном доме, и она одна на все комнаты!
Шорох сбоку, она крутанулась — но татарин уже прыгнул, сбивая ее с ног. Юля отлетела в сторону, но лука не выпустила. Вскочила снова. Не меньше четырех воняющих прогорклым жиром бандитов вломились в комнату и, подхватив длинную скамью, прижали ее к стене, не давая вскинуть лук. Кто-то из них сильно ударил ее по лицу — так, что в ушах зазвенело — еще кто-то рванул за волосы. Оружие моментально вывернули из рук. Ее выволокли на середину комнаты, принялись избивать, а когда она упала — пинать со всех сторон ногами. Пару раз Юля пыталась подняться, но вскоре перед глазами расползлась красная пелена, по которой плыли синие, зеленые и сиреневые круги, и она окончательно провалилась в забытье.

* * *

От сильного толчка под ребра Юля вскрикнула и очнулась. Нет, ее уже не били — просто она валялась в трясущейся телеге, с туго связанными за спиной руками и смотанными вместе ногами, кинутая вперемешку с котлами, кувшинами, вилами, топорами и ящиком со свежезапеченной рыбой.
Почему-то именно собственноручно выловленная ею и приготовленная для мужиков рыба взбесила Юлю больше всего — приперлись уроды, нахапали чужого, уволокли все. Сами должны ловить, коли жрать хочется!
Она дернулась, пытаясь освободиться, но ничего не добилась. Телега подпрыгнула на очередной кочке — и большой медный котел опять больно саданул ее по ребрам. Ноги прижало тяжестью. Она покосилась вниз и обнаружила, что на них скатился большой тюк, сильно смахивающий на ее собственную постель — скатанные вместе медвежью шкуру и лисью накидку. Боярыня снова дернулась, теперь пытаясь избавиться от тяжести, но не смогла и этого. Скрути ее на совесть. Вот только рот открытым оставили кричи, не хочу. Но женщина уже успела сообразила, что попалась в полон к татарам, — а в таком случае лишнего внимания к себе лучше не привлекать.
Опять кочка — опять удар по ребрам. Интересно, они специально так сделали, или просто бездумно свалили всю добычу, живую и неживую, в общую кучу? Солнце над самым горизонтом стоит. Сейчас утро или вечер? Их разграбили сегодня или вчера? Судя по тому, как пересохло во рту и подвело желудок, — точно вчера. И значит… Она опять дернулась всем телом, и снова расслабилась. Значит, понятно, почему с такой силой хочется в одно место.
Телега резко качнулась, и котел в очередной раз подпрыгнул у нее на боку. Юля скрипнула зубами от боли и снова закрыла глаза. Скорей бы все это кончилось. Так или иначе.
По счастью, солнце действительно катилось к закату, и в наступающих сумерках телега остановилась. Вскоре потянуло дымком, запахло жареным мясом, отчего давно опустевший желудок свело острой болью. Вскоре донесся смех, жалобные женские выкрики и стоны. Вполне красноречивые звуки. Довольные перекрикивания удовлетворивших похоть мужчин. Юля бессильно скрипнула зубами, но предпочла затаиться — ей вовсе не улыбалось оказаться татарской подстилкой вместе со своими крестьянками. Хотя, конечно, рано или поздно настанет и ее очередь: раз уж сцапали, теперь неминуемого не избежать.
Мужские и женские голоса удалялись, приближались. Голоса спокойные и даже веселые — и Юля никак не могла понять, чему могут радоваться бабы после всего того, что с ними случилось? Снова донеслись гортанные выкрики, женский плач, чей-то болезненный стон. Нет, пусть уж лучше про нее забудут. Забудут на несколько дней, и тогда избавление придет само собой.

* * *

Проснулась она снова от удара котла по ребрам. Невольно застонала, но на ее вскрик в звуковом многоголосье никто внимания не обратил. Похоже, где-то орали верблюды — слышала она однажды этот звук в зоопарке. Тревожно ржали кони, поскрипывали несмазанные колеса множества повозок. Требовательно кричали мужчины, просительно — женщины. Во рту сухо перекатывался песок, но слюны не было и в помине. Рук она почти уже и не чувствовала, а все еще зажатые тюком ноги словно горели огнем.
«Интересно, куда они могут нас гнать? — попыталась прикинуть Юля. — Середина шестнадцатого века, между Россией и Османской империей Дикое поле лежит, от Оскола до Крыма никак не менее пяти-шести сотен километров получается. Других жилых мест нет. Значит, в Крым везут, в Турцию. Нет, пожалуй сдохну я куда раньше, чем они доберутся до места. Сдохну, протухну и пропитаю своей вонью нашу семейную с Варламом постель и все деревяшки. Хрен они тогда чего продать смогут».
В данный момент даже такая месть показалась ей сладостной, и она попыталась задержать дыхание — умереть прямо сейчас, без лишних, ненужных мук.
Но когда перед глазами уже начали плыть синие и красные круги, рефлексы взяли верх, и она глубоко, всей грудью, вздохнула. Что ж, придется ждать смерти от жажды. Тоже, сказывают, недолго. Телегу опять качнуло, котел снова подпрыгнул, и Юля болезненно сморщилась — скорее бы!
К вечеру она не чувствовала не только рук и ног, но и своего бока, однако облегчения это не принесло — острые, пронзающие все тело волны сменились однообразной, постоянной, тянуще-нудной болью.
Когда татары остановились на очередной ночлег и опять принялись насиловать полонянок. Юля уже не испытывала никаких эмоций, тоскливо ожидая только одного: скорее бы забытье. А еще лучше — смерть.
Она даже не заметила, когда очередной вечер сменился новым утром и повозка двинулась вперед, перекатывая по онемевшим ребрам давяще-невыносимый котел. И не придала значения истошным воплям, звону стали, непривычной дневной остановке. Разум пробудился, только когда она увидела над собой лицо Варлама, ощутила, как ее подняли мужнины руки и переложили на жесткую, как камень, землю, покрытую обломками пересохшей травы.
— Юленька, ты как? Юленька, любая моя…
— А-а… — попыталась она ответить, но за прошедшие дни рот пересох так же, как окружающая степь.
Варлам засуетился, поднес к губам горлышко бурдюка. Она ощутила во рту непривычную влагу, закашлялась, выплюнула песок. Потом снова сполоснула язык и выплюнула, и только после этого смогла пить.
— Как ты, ненаглядная моя?
— Спасибо, чертовски погано… — Она опять закашлялась. — Руки развяжи…
— Да порезал я уже путы все твои.
— Да? — Она снова дернула руками, но не обнаружила никаких ответных ощущений. — Встать помоги.
Варлам положил ее руку себе на плечо, выпрямился во весь рост. Она повисла на нем, пытаясь поставить ноги на ширину плеч, и ощутила, как конечности очень медленно наливаются словно расплавленным свинцом. Опустила глаза вниз — ноги на месте. Посмотрела на свою руку, что лежала на плече Варлама, потом на другую, свисающую вниз. Пошевелила пальцами — двигаются.
— Кажется, цела…
— Конечно, цела, боярыня! — подъехал и загарцевал рядом Сергей Храмцов. — Кто же такую красоту попортить решится?! Побили, вижу, изрядно, но увечить не стали. Думали, до Крыма заживет, а там этакую красавицу за хороший барыш сбыть удастся. Они же не дураки — сами себя золота лишать!
— Слушай, ты, уродец, — прохрипела Юля. — Где твои разъезды хваленые, почему не упредил никто?
— Так, боярыня, — покорно снес оскорбление витязь, — не знал же никто, что вы тут усадьбу ужо поставили. Вот вестника и не присылали. В Малаховку по первую очередь помчались, в Рыжницу. Там мы про набег и услышали. А Кочегури и Снегиревку упредить и вовсе не успели… В общем, в усадьбу примчались. А как поняли все, в погоню пошли.
— С тобой все в порядке, Юленька?
— Хочешь знать, трахнули меня с прочими бабами или нет? Не трахнули. И без того досталось…
— Юленька, любая моя…
Женщина оттолкнула его в сторону, самостоятельно сделала несколько неуверенных шагов, подняла и опустила руки. Огляделась. По седой, бестравной степи в беспорядке стояло около сотни повозок, плотно забитых грузом. Топтались неподалеку три верблюда, валялись несколько изрубленных тел. Пленники — ее бабы, Николай, пара незнакомых парней и пяток девок, поправляя разорванную одежду, устало сидели на земле. Их недавние хозяева: два десятка татарок, старух и молодых женщин, и столько же примерно мужчин и стариков — сбились в стадо, вокруг которого выписывали верхом круги несколько русских воинов. Юля выбрала взглядом татарку повыше ростом, в парчовых шароварах, ткнула пальцем:
— Варлам, сними с нее штаны.
Муж, не задавая вопросов, направился к пленнице:
— Раздевайся!
Та послушно обнажилась, закрывая ладонями срамные места, отдала одежду.
— Воды дай, — потребовала Юля. — И отвернитесь вы, охальники.
Она скинула штаны, кружевные трусики — последняя память о двадцатом веке, — торопливо подмылась и переоделась. Чужая одежда вызывала в ней меньше омерзения, чем своя, в которую пришлось испражняться несколько раз подряд. На душе стало немного легче. Руки и ноги, вроде бы, слушались. Тело хоть и ныло, но не отказывало. Жрать, правда, хотелось до безумия. Но теперь, когда она снова оказалась среди своих, голод несколько притупился.
— Лук мой никто не видел?
Один из воинов, описывающих круги вокруг пленников, отделился от остальных, снял колчан и налуч с холки коня и протянул женщине:
— Прими, боярыня. Твой черный лук ни с одним не перепутаешь. Тугой, однако! Я едва наполовину натянул.
Витязь вернулся в круг, а Юля извлекла свое оружие и придирчиво рассмотрела.
— Не волнуйся, боярыня, не повредили, — опять подал голос Храмцов. — Хороший лук, как три молодые полонянки, стоит. Берегли, наверняка, как зеницу ока.
— Ремень мой с ножом где?
— А этого добра бесхозного ноне здесь сколько хочешь, — усмехнулся витязь. — Любой выбирай, никто слова поперек не скажет.
— Мне татарского не надо, — брезгливо поморщилась Юля, не желая мародерничать среди трупов.
— Так откуда у них татарское? — усмехнулся местный боярин. — У них все ворованное, своего ничего нет. Бери любой, не бойся.
К жене Варлама подскакали почти одновременно Анатолий и Николай Батовы, протянули ножи. Один — длинный остроконечный кинжал в костяных ножнах, второй — слегка изогнутый турецкий нож в шитой золотом кожаной оправе. Юля секунду поколебалась, а потом, не желая никого обидеть, забрала оба.
— Ты же говорил, осенью татары не приходят, Сергей Михайлович? — несколько успокаиваясь, спросила боярыня. — Так откуда эти козлы вонючие приперлись?
— То не османы, — покачал головой витязь. — Крымчане только летом приходят, и без обозов. Это с Астраханского ханства изменники бегут, власти государевой признавать не желая. Ничейные разбойники. Одного не понимаю. В Кочегури они пять баб поймали и двух смердов. В Снегиревке еще четырех, одного мужика и троих детей. Куда снегиревский полон делся?
— Там еще орда была! — услышала его слова одна из женщин. — Они вчера в сторону Донца от этих отвернули.
— А-а, вот оно как… — натянул поводья воин. — Цыганской тропой пошли. Ну что, бояре, нагонять надо?!
— Разве угонишь? — покачал головой Григорий. — Они нас ужо, почитай, на два дня обгоняют. Да еще завтра вперед уйдут…
— Да куда эти кочевники-обозники от нас денутся? — презрительно сплюнул в сторону татар Храмцов — Они же с отарами ползут, с кибитками, с полоном. Как ни гони, а больше десятка верст за день не пройдешь. А у нас с собой только кони заводные! Впятеро быстрее помчимся.
Григорий Батов оглядел разгромленное кочевье и понимающе кивнул.
— Эй, Степан! — окликнул своего смерда Храмцов. — Пройдитесь по кибиткам, крупу и зерно ищите. Заводным коням торбы и мешки засыпьте. Сейчас дальше пойдем.
— Сергей Михайлович, а как же это… — указал на стоящие тут и там телеги, на приходящих в себя после пережитого кошмара смердов.
— Пару конников оставьте на всякий случай, — пожал плечами боярин, — чтобы назад до усадьбы проводить. Пусть кибитки в обоз соберут неспешно, да завтра поутру и двигают.
— Ага, — кивнул Григорий и повернулся к младшему брату: — Давай, Коля. Бери себе Илью, и уводите их к усадьбе.
— А почему я?! — обиделся тот. — Вон, пусть жинка варламовская их домой провожает. Все одно истая амазонка.
— Ты на бабу дела мужского не вали! — моментально парировала Юля. — Ты боярин, вот смердов своих и охраняй. А я подле мужа посижу.
— Не выйдет, — негромко вздохнул Варлам. — Двоим с таким полоном не совладать.
— Это точно, — согласился Храмцов и обнажил саблю. — Не совладать.
Юля поняла, что сейчас произойдет, и отвернулась. Она ни на мгновение не пожалела пойманных с поличным татар — коли хочешь жить за чужой счет, всегда будь готов к ранней смерти. Сейчас у них было дело, куда более важное, нежели жизнь полусотни клопов, питающихся чужой кровью, — спасение из неволи восьмерых русских людей.
Вырубив пленников, боярский отряд из полутора десятка всадников, включая Юлю, во весь опор помчался на запад, не разбирая дороги. Впрочем, дорога здесь была везде: ровная, как пустой стол, степь с редкими пологими взгорками верста за верстой ложилась под копыта скакунов. Спустя пару часов боярин Храмцов перешел на неспешную рысь, потом на шаг. Впереди показались заросли кустарника, а еще дальше — кроны деревьев. Смысл действий воина стал понятен. Напоить распаренного коня — значит изрядно подорвать ему здоровье. Перед водопоем лошадей следует выхаживать, ждать, пока у них установится дыхание, да и сами они несколько остынут. Причем лучше делать это не на берегу реки или озера, а двигаясь в нужном направлении. И в пути лишний час сбережешь, и к цели ближе окажешься, и скакуна не опоишь.
Действительно — под ивовыми корнями журчал по песчаному дну прозрачный поток, глубиной по щиколотку и шириной в три шага. Боярин спрыгнул на землю, ослабил коню подпругу, чтобы голову мог опустить, подвел его к воде.
— Это Лягушачий Днепр, — пояснил витязь. — Там, — махнул он рукой в сторону степи, — до самого Оскола воды нет. Астраханские татары, что на усадьбу кинулись, еще целый день до реки не дошли. Там, — махнул он за ручей, — поперек дороги несколько оврагов длинных и глубоких. На повозках замучишься пробираться. Проще этой стороной объехать. А значит, самый удобный водопой для них — здесь, у Лягушачьего Днепра, никак не миновать. Тут и следы искать потребно.
Напоив лошадей, отряд разделился надвое, устремившись вверх и вниз по Днепру, условившись, что бояре Батовы, буде не найдут татарских отметин до самого Донеца, станут нагонять Храмцова, а коли найдут — пошлют вестника и двинутся по следу. Однако столь сложный план не потребовался: вытоптанная поляна со следами кострищ и глубокими полосами от тележных колес оказалась всего в нескольких сотнях саженей выше, и боярин Сергей окликнул братьев просто голосом.
— Утром здесь стояли, — кивнул он на свежие конские катыши. — Дерьмо еще воняет.
— Так что, погоним? — Григорий подъехал ближе. — Коли за день верст на десять ушли, за час догоним.
— Коней в конец запарим, да и сами устали, — покачал головой витязь. — Не дело в сечу истомленными лететь.
— Не отпускать же нехристей!
— Нет, конечно. — Боярин Храмцов лихо упал с седла головой вниз и так же ловко выпрямился, сорвав травинку. Сунул ее в зубы. — Не спешат татары, не ждут погони. По всему видать, знали, куда шли. Деревни хотели похапать, да и уйти до сполоха. Покуда уцелевшие, схоронившиеся смерды до воеводы в Оскол вестника снарядят, пока дойдет, пока Дмитрий Федорович рать снарядит… Они в Диком поле и сгинут бесследно. Откуда ж им знать, что тут вы появились, и в тот же день по следу ринетесь?
— К чему ведешь, Сергей Михайлович?
— Коли по уму, — скусил витязь травинку, — на ночевку им у Литовской мельницы вставать удобно. Там и дорога накатанная, луг широкий, запруда еще уцелела — коней поить сподручно. И уходить оттуда кочевью по дороге ой как удобно. А она через Марьино пепелище и аккурат к Верблюжьим холмам ведет. Они там завтра вскоре после рассвета появятся. А мы верхом еще до заката поспеем. Там и отдохнем, туда и татары сами подойдут.

* * *

Фатхи-Гиззат, доглодав холодный бараний позвонок, кинул его в оставшийся от вчерашнего костра черный круг, после чего подошел к привязанной к колесу молодухе.
— Ну что, тюльпан, пошли на водопой? — рассмеялся он, развязал ей руки и накинул на шею петлю. — Давай, поторапливайся, тебя никто ждать не станет.
Он привел ее к запруде, где невольница, опустившись на четвереньки, напилась вместе с конями чистой воды, потом отвел к кустам шиповника и обождал, пока она, присев под кустом, не сделала свое дело. После этого он подвел ее к своей кибитке и привязал за руки к деревянному борту, продев веревку через сделанное именно для такого случая отверстие — к отверстию другого борта была привязана корова.
— В тюльпаны поиграем? — весело он предложил он.
Невольница промолчала, и он принялся задирать подол ей на голову.
Игру в тюльпаны показали ему татары из Арнаутской орды, когда они пять лет назад ходили в набег на Муром и налетели на селение, не успевшее получить весть о приходе извечного русского ужаса. Веселые кочевники тогда задирали подолы столь любимых русскими девками юбок и платьев выше головы и связывали там веревками, приматывая к запястьям рук. После этого пленницы начинали напоминать тюльпан, которыми каждую весну покрывается степь — большой бутон на высокой тонкой, гибкой ножке. Было очень похоже — вот только ножки сделанных ими цветов были белыми и имели весьма соблазнительные формы. Девки тыкались из стороны в сторону, ничего не видя, не в силах ни снять платья, ни опустить его вниз, ни хоть как то защититься — а они веселились, то подкалывая их ножами, то тиская за грудь или задницу, либо, когда возникало желание, пользуясь ими, как только хочется.
Весело было. А теперь в Казани сидит московский воевода, в Астрахани — московский воевода, за пойманную и попользованную русскую девку тебя в любой момент повесить могут, или виру взять. Невольники все по домам отпущены, новых взять негде. И остается или бежать с родных кочевий, или работать самому, своими руками, как последнему неверному.
Ударом ступни он раздвинул невольнице ноги, запустил туда ладонь, немного потискал, забавляясь ее вздрагиваниями и чувствуя нарастающее желание, потом приспустил штаны и резко вошел — всей силой, какой только мог. Полонянка уперлась руками в повозку, та сдвинулась немного вперед, а он долбил и долбил русскую девку, словно вымещая на ней обиду за отнятую вольготную, сытую жизнь, лихое веселье, достаток и свободу. Наконец напряжение взорвалось волной сладкой истомы. Он отступил от невольницы, подтянул и завязал штаны. Потрепал ее по белой щеке, стиснул податливую грудь — хороша девка! В Ор-Копе можно будет сменять на нее пару породистых жеребцов, а потом уйти в степь уже одному, со своим табуном.
Фатхи-Гиззат прошел вперед, продел вожжи впряженного в кибитку мерина через отверстие в борту предыдущей повозки. Отошел в сторону и поднялся в седло своей каурой кобылы. Поднялся на стременах, выглядывая вперед…
Ну, наконец-то! Первые телеги, мелко трясясь, Двинулись по дороге вперед. Кочевье вытягивалось в Длинный обоз, позади которого, жалобно бекая, трусили волжские овцы. От былого богатства осталось всего лишь немногим более двух сотен — остальные разбежались, как только из кочевья ушли все невольники. Хорошо хоть, нукерам Лухан-бея удалось сохранить конский табун, в котором сейчас шли и пятнадцать кобыл Фатхи-Гиззата.
Обоз из почти полусотни повозок вытянулся длинную ленту на ведущей куда-то к двугорбому холму дороге, и татарин, заскучав рядом с матерью, сидящей сейчас на козлах кибитки, как простая русская невольница, помчался вперед. И очень вовремя: вперед на холме он заметил шевеление, и с изумлением осознал, что это — девка!
Еще одна ладная молодуха, в пару к той, что бежит сейчас за повозкой — это уже не маленький, а весьма неплохой табун, который точно сможет прокормить и его, и старую мать. А коли Аллах будет милостив — то и тех невольниц, что он поймает еще и станет возить с собой, заставляя ласкать себя ночью и собирать кизяк днем.
Татарин негромко выругался, поняв, что заметил добычу не один, что от обоза отделяются и устремляются вперед все новые и новые всадники — а он, как назло, все время плелся в конце обоза, перед следящими за отарой мальчишками, и теперь оказался в самом конце скачки!
Высокая, стройная девушка в парчовых шароварах и мужской косоворотке, сквозь которую соблазнительно выпирала высокая грудь, словно дразня мужчин, тряхнула головой, позволила длинным шелковистым волосам упасть вперед через плечо, потом откинула их назад, выдвинула вперед колчан и подняла лук.
— Лук? — удивился Фатхи-Гиззат. — Откуда у русской бабы лук? Эти урожденные рабыни и натян…
Граненый наконечник пробил его грудь, стрела, пронзив тело насквозь, глубоко вонзилась в круп кобылы, и Фатхи-Гиззат, так и не додумав своей мысли, завалился набок.
Скорей, скорей! Татары мчались вперед, пригибаясь к шеям коней, прячась за ними от стрел, но не отвечая на выстрелы, чтобы не ранить ладную девку — не попортить товар. Потуги русской полонянки отбиться вызывали смех: куда бабе против прирожденных воинов! Да и не видно, чтобы куда-то попадала.
На доносящийся со стороны обоза вой они не обращали внимания — а именно там татарки уже раздирали себе лица, видя самое главное: лучница стреляла не в первых всадников, а в задних, убивая их одного за другим незаметно для остальных.
До татар осталось полторы сотни шагов, сотня, полсотни…
— Варла-а-ам!!!
И тут уже тянущие вперед руки лихие ногайцы увидели, как на вершине холма, за спиной молодухи, словно выросли русские бояре. Сверкающие прочной сталью панцири и бахтерцы, высокие шеломы с кокетливыми алыми флажками на острых кончиках, длинные рогатины с широкими северными наконечниками. Рогатины опустились кончиками вперед, и кованая конница начала стремительный, сверху вниз, разбег.
Не готовые к схватке татары со всей силы, разрывая губы лошадей, натянули поводья, стремясь остановиться, успеть развернуться, уйти — но смертоносная железная лава уже неслась вперед, не оставляя ни единой мига для спасения. Витязи вонзали рогатины в тела врагов, бросали тяжелые копья в них и мчались дальше выхватывая сабли и рубя все живое, попадающееся на пути. Юля металась на вершине, пытаясь выглядеть из-за спин воинов хоть какую-то цель для выстрела, выпустила пару стрел в какие-то фигуры, пытающие убежать в сторону реки, потом пробила грудь пожилого татарина, также схватившегося за лук.
Все! В уходящем из ставших негостеприимным приволжских степей роде было всего два с небольшие десятка воинов — и все они, как глупые бабочки на свет лучины, ринулись за одинокой девкой на холм. Четверых подстрелила Юля, остальных смахнула, словно крошки со стола, боярская кованая рать. Только трое нукеров, гнавших по густой траве между дорогой и Донцом конский табун, успели сообразить, что сделать ничего не смогут, и, не желая погибать вместе с родом, умчались назад, унося в степь печальную весть об исчезновении кочевья Гиззатов.
Русский воин, пройдя путь с вершины холма до дороги уже пешком и собрав на своем плече целую охапку поясов с болтающимся на них снаряжением, дошел до самого дальнего татарина, отпихнул ногой воющую над ним старуху и недовольно спросил:
— Стрела где? Его ведь стрелой убило? Где стрела? Не сломала?
— В лошади, — не переставая выть, ответила татарка. — В крупе торчит.
— Смотри, если соврала! — погрозил он кулаком. — Стрелу, знаешь, сколько трудов сделать надо? Стрелу боярыне нужно вернуть.
Он наклонился, быстро пошарил правой рукой по телу, расстегнул пояс и перебросил его через плечо:
— Татарам сабли ни к чему.
Донеся собранное добро до последней повозки, он небрежно сбросил его внутрь, дошел до привязанной рядом с коровой девки, вынул нож и разрезал веревку. Полонянка упала на колени и в голос заревела.
— Ладно, успокойся, — наклонился витязь и полуобнял ее за плечи. — Минуло все ужо, отошло. Садись на козлы второй телеги, правь домой. Да за татарчатами у отары приглядывай. Чтобы и сами не улизнули, и овец не растеряли. Поняла?
Бояре не стали разыскивать ногайцев, успевших умчаться в луга, в сторону степи, или вломиться в заросли прибрежного кустарника. Они лишь освободили русских пленников, которых вместе со снегиревскими смердами оказалось еще пятеро, посадили их на передки кибиток, а вместо них кинули со связанными руками татарок, что помоложе, и ладных пареньков. Малым детям предоставили бежать самим, а стариков просто отпустили на все четыре стороны. Храмцовские смерды погнали табун, а все остальные отправились с обозом. Часа через два после скоротечной схватки обоз медленно развернулся и покатился назад. Спустя два дня он дополз до холма варламовской усадьбы и остановился там.
— Ну что, бояре, — снял шлем и перекрестился боярин Храмцов. — Вот и вернулись. — Он спрыгнул на землю, взял коня за повод у самых зубов, ласково потрепал по морде. — С крещением вас. Первьй татарский набег выстояли. Как добычу делить станем?
— Пленников тебе, обоз нам, — предложил Ваарлам. — Нам в новом хозяйстве всякое их мелкое барахло наверняка пригодится. А то вечно то кувшинов то котлов, то железа не хватает. А в лошадях и овцах так понимаю, законная треть твоя.
— Добро, — согласился витязь. — Только вы мне заместо трети отары лучше коня дайте. Далеко овец гнать, умучаюсь. А за зиму вы сильно не бойтесь. Зимой никаких татар не бывает. Куда им по снегу? Ни коней прокормить, ни следов замести.
— Никак уезжать собрался, Сергей Михайлович! — забеспокоился Григорий. — Погостил бы еще?
— Да и так загостился, Григорий Евдокимович. — покачал головой Храмцов. — Жена, поди, все глаза высмотрела. Пора и честь знать.
Его смерды отделили от захваченного татарского табуна восемь десятков лошадей, рассадили пленником им на спины, связав ноги под брюхом, после чего боярин поклонился и поднялся в седло.
— Удачи вам, братья, в новых поместьях. И тебе счастья, боярыня. Уж прости, что поначалу в тебе усомнился. И в луке твоем удивительном.
— Ничего, бывает, — улыбнулась Юля. — Будешь рядом, заходи. Всегда рады.
Боярин Храмцов еще раз поклонился и дал шпоры коню.
Оставшись одни, Батовы примолкли. Анастасий отошел в сторону, туда, где на груде наколотой Ерохой дранки сидела с потухшим взором Мелитиния, повернулся к остальным:
— Ну, что делать станем, братья?
— А что делать? — снял шелом Варлам. — Частокол станем ставить. Хороший прочный тын.
Татарский налет сделал только одно доброе дело: после того, как севшие на поместье бояре вернули захваченный нехристями полон и скот, еще шесть семей решили, что останутся на своих землях в крепости Варлама Батова.
Частокол из тополиных бревен немногим меньше локтя в толщину Варлам с братьями поставили в три дня, после чего он, виновато отводя глаза, попрощался с супругой и отправился помогать им. Вернулся через две недели и с облегчением прижал Юлю к своей груди, а потом чуть не за руку ходил с ней весь день.
То, что однажды татары едва не уволокли его жену в османские пределы, настолько потрясло боярина, что укрепление поместья стало для него чем-то вроде навязчивой идеи. Едва вернувшись, первое, что он начал делать — это ставить еще один тын, в четырех шагах перед первым, да еще из толстенных дубовых колод в два человеческих роста высотой, примерно на треть вкапывая их в землю. Его мысль стала понятна смердам когда, вкопав полтора десятка таких колод, он приказал рыть землю неподалеку перед дубовой стеной, и закидывать ее в промежуток между частоколами, одновременно прикалывая возле наружной стены крепкие высокие колья из растущих вдоль берега Оскола тополей. Теперь у него получался не частокол, а земляная стена с частоколом поверху и рвом перед ней. Не такая прочная, как китайская, но вполне способная выдержать удар тарана или попадание пушечных ядер. Работа получалась немалая, но Варлам, раздав почти всех лошадей из своей доли татарской добычи, наобещав поблажки в будущем, отогревая земля кострами и лично долбя ее киркой, смог добиться тог чтобы смерды окрестных селений и полтора десятка нанятых в Осколе работников к весне насыпали вокруг его усадьбы укрепленную частоколом земляную стену с немного выступающими вперед площадками на углах и каменными грудами возле ворот — чтобы засыпать сверху, если створки начнут-таки поддаваться, межвратное пространство.
Еще он, вспомнив, что супруга смыслит в огненном деле, заказал кузнецу пять пищальных стволов с детский кулак диаметром, а в Осколе купил два бочонка пороха и бочонок жребия.
Мелитиния после смерти Ерохи перестала разговаривать. Совсем. В ответ на боярские распоряжения или приветствия смердов она лишь угрюмо кивала продолжала заниматься своим делом, уткнув глаза пол.
Впрочем, Юля уже успела привыкнуть к тому, на кухне постоянно крутится именно она, уже зная, где и какие припасы находятся, как любит приправлять еду боярыня, и как — Варлам Батов, умела при кормежке смердов балансировать на той грани, чтобы сытная и вкусная еда не опустошала закрома хозяев. И Юля не собиралась менять такую удачную помощницу на другую только потому, что у печи не с кем поболтать.
Свое молчание она прервала только в апреле, встретив хозяйку внимательным взглядом не по возрасту серьезных глаз и внезапно произнеся:
— Сон мне приснился, боярыня. Что дочку ты зимой родишь.
— Не получается это у меня, — вздохнула Юля. — Который месяц замужем, и ничего…
Она запнулась, не желая рассказывать, во что иногда выливается Большой спорт, и только после этого спохватилась, что вдова Ерохи заговорила — но та уже снова ушла в себя.
Наверное, Юля вскоре забыла бы про этот сон, если бы только это не оказалась единственная фраза Мелитинии за последние полгода. И если бы после нее она в течение двух недель так и не смогла дождаться того, случиться чему, согласно графика, подошло самое время. И только вначале мая она решилась сказать своему мужу такие долгожданные слова:
— Ты знаешь, Варлам… Кажется, у нас будет ребенок.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГЛИНА

Глава 1. Встреча

В разгар зимы девятьсот тридцать второго года по священному мусульманскому календарю, не дожидаясь схода снегов, бей Мансурова и Мереева ногайских родов Девлет-Гирей покинул свою ставку у Кривого колодца и в сопровождении двух сотен верных нукеров, русского по имени Менги-нукер и десятка его телохранителей помчался по заснеженной степи. Путь его оказался нетороплив и извилист — потому как на стоянках коням приходилось самим вырывать себе траву из-под снега, а травы этой по осени и без того оставалось всего ничего, лишь завяленные солнцем лохмотья.
Правда, выросший в здешних степях Девлет знал, как уберечь лошадей от бескормицы, и вел отряд не по прямой, а от низины к низине — по тем местам, где трава оставалась зеленеть до глубокой осени, подпитываясь недобирающимися до поверхности подземными источниками. День-два голодного перехода, три-четыре дня отдыха, во время которых люди отогревались в шатрах, кони отъедались вырытой травой для следующего перехода.
В особо широких и богатых долинах, возле вековых колодцев, а то и открытых взору ручейков стояли родовые улусы различных кочевых племен. Разумеется, все они давно усвоили простую истину о том, что со своих стад прокормиться самому еще возможно — но ни жен, ни детей, ни стариков с их безразмерными желудками насытить нет никаких шансов. Поэтому по весне степняки распахивали свою долину, сажали здесь пшеницу, ячмень или овес и только после этого уходили в долгое летнее путешествие вслед за солнцем, ветром и свежей травой, со скоростью трех верст в день — именно с такой неспешностью поедают лезущие из земли стебли отары овец, — все время с тревогой вглядываясь в горизонт: потому как мстительным соседям, литовцам и русским, жадным донским казакам нет нужды везти с собой многочисленную семью и домашний скарб, их ничто не привязывает к стадам и водопоям. Они оставляют жен и детей за крепкими стенами своих городов и крепостей, перекидывают через спины заводных коней сумы с ячменем и бурдюки с водой и мчатся показать свое ухарство, способные обрушиться в любом месте с любой стороны, порубить табунщиков, похватать девок — и умчаться, оставив после себя только жалобный вой и черные окружности сгоревших шатров.
Но если повезет, и в бескрайних просторах кочевье не найдет ни один из его врагов — род, как десятки, сотни, а может, и тысячи лет назад вернется в свою долину, сожнет заколосившиеся поля, заколет лишний скот, который нет смысла кормить долгую голодную зиму, поставит вокруг колодца свои шатры и станет ждать тепла, моля Аллаха о том, чтобы запасов зерна и мяса хватило до весны. Поскольку, если не хватит, то не свое лишнее зерно род сможет продать вечно голодному Крыму, а будет вынужден ради прокорма отдать жадным османским и персидским купцам захваченную в кровавых набегах добычу, и жить мечтой о новых набегах на земли неверных, потому как без принесенной в хозяйство хоть раз в три-четыре года добычи не выжить ни одной степной семье.
Именно про колосящиеся в долинах по осени поля и вспомнил Девлет-Гирей, когда русский потребовал с него зерно. Русский прав: везти с собой несколько мешков зерна для коней куда легче, чем арбу сена. Правда, совсем без сена кони дохнут — но ведь татарам нужно всего лишь перейти Дикое поле. А там — Гирей широко ухмыльнулся — там кони досыта наедятся сеном у запасливых русских мужиков.
Отряд шел по широкому кругу, останавливаясь в улусах не крупных, а мелких родов. Девлет принимала гостеприимство местного мурзы, его угощение, после чего предлагал прислать к середине апреля к Куркулаку четыре арбы зерна и полсотни воинов для набега на русские порубежные земли. Мурзы удивлялись, качали головой, гладили куцые бородки и — соглашались. Или обещали подумать, но Гирей знал: пришлют.
Возможно, он был плохим калги-султаном, но степняков знал хорошо, умея отлично играть на их желаниях, противоречиях и насущных нуждах. Гирей знал: мурза мелкого рода не рискнет противоречить воле бея. Знал: мелкие кочевья почти постоянно голодают, и обязательно воспользуются шансом сходить за добычей. Знал: мелкие мурзы не смогут заставить его вести себя по-своему, по-привычному. Потребуй он пять тысяч воинов с Мансур-бея — ногайцы придут. Но наверняка не привезут с собой зерна, потому что оно в походе не нужно, и не стронутся с места, пока степь не просохнет — потому что делали так всегда. Сто маленьких отрядов по пятьдесят всадников восстать против воли самого Девлет-Тирея не рискнут.
Чтобы завершить объезд подвластных кочевий, у отряда ушло почти два месяца, и когда они возвращались к Кривому колодцу, солнце уже начинало по-весеннему пригревать. Снежный наст, подтаивавший днем и подмораживаемый ночью, протестующе хрустел под копытами коней, но время его власти уже уходило, и некоторые склоны холмов уже темнели пропитанными талой водой земляными проплешинами.
— Менги-нукер! — оглянулся на русского Девлет, остановившись возле одной из таких проплешин. — Проедь через нее.
Русский пожал плечами, направил коня к темному пятну. Передние ноги коснулись раскисшей глины и после первого шага просто запачкали бабки. После второго — на них повисли комья глины. После третьего — комья слиплись на ногах в крупные куски, после четвертого — на ногах висели «башмаки» размером с крупный арбуз. Потом проплешина кончилась, и скакун с облегчением потрусил по снегу, еще долго оставляя за собой коричневые следы.
— В конце апреля вся степь станет именно такой, — зловеще улыбнулся Гирей.
Русский оглянулся на проплешину, потом повернул голову к татарину:
— Прикажи запасти побольше длинных ремней. Если так, то нам придется запрягать по четыре-пять меринов в каждую телегу.
— Сколько успею, — отвернулся бей. — Если хочешь выступить в середине апреля, то мы должны выехать из Кривого колодца через две недели.

* * *

К моменту появления у небольшого степного озера Куркулак отряда Девлет-Гирея, созванная им армия собралась почти целиком. По берегам бродили тысячи коней, жадно объедая колышущиеся над водой камыши, на вершинах холмов, на камышовой подстилке, плотно к друг другу стояло огромное количество шатров. Каждый мурза считал своим долгом отправляться в набег с собственным походным домом, кое-кто из их сотников — тоже. А если учесть, что за каждым родовым правителем стояли всего пять десятков всадников, которыми командовал, разумеется, самый уважаемый сотник, — становилось понятно, почему число шатров заметно превышало число отрядов.
— Что скажешь, Менги-нукер? — оглянулся на русского бей.
— Пока все просто отлично, Девлет-Гирей, — кивнул османский посланник. — Нужно сегодня же выступать. Время не терпит.
— Нет, так в нашем ханстве походы не начинаются, — покачал головой бей. — Нужно зарезать пару молодых жеребцов, устроить общий пир, установить командиров тысяч и сотен, общий порядок обоза…
— Ну, так режьте! — огрызнулся русский. — Только быстрее.
Быстрее не получилось, поскольку вначале требовалось поставить шатер, под который, оберегаясь сырости, пришлось нарубать камыш. Опять же, для угощения следовало найти коней, которых не жалко зарезать, но и чтобы старыми или увечными сильно не оказались — позор гостей подобным мясом угощать. Потом угощение надобно сварить и разделать. В итоге, в обширном шатре Девлет-Гирея полсотни мурз, пришедших за добычей со своими отрядами, собрались только на следующий день, после полудня.
Тирц, тоскливо таращась в отверстие в потолке, вместе с Гиреем терпеливо ожидал, пока гости, постоянно ссорясь из-за мест, старшинства рода и возраста, наконец-то рассядутся.
Вмешиваться он не собирался: поди разбери, кто там триста лет назад держал Чингиз-хану стремя, кто поводья, а кто действительно настолько стар, что видел это своими собственными глазами? Угодить сразу всем невозможно — и каждый второй станет считать тебя потом личным врагом.
Наконец гости угомонились.
— Я рад видеть вас своими гостями, уважаемые старейшины! — почтительно приложил бей руку к груди. — Рад, что все вы откликнулись на мой призыв. Смотрю на наши земли и вижу, что уже много лет не оборачивают наши жены свои животы шелковыми тканями. Что сыновья наши пьют кумыс из глиняных плошек. Что вместо грязных рабов моют котлы наши прекрасные женщины. И сердце мое возопит от боли! Ибо там, за Диким полем, богатеют созданные Аллахом для нашего услужения неверные, ласкают женщин, призванных стать нашими наложницами, и поедают лепешки, которые они обязаны почтительно должны подносить к нашим устам.
Собравшиеся в шатре татары одобрительно загудели.
— И я собрал вас, гордые воины, — возвысил голос Девлет-Гирей, — чтобы повести вас на север, в наши богатые угодья, в которых произрастают наши рабы и невольницы, в которых копится наше золото и серебро, чтобы вы могли все это взять! Все, принадлежащее вам по праву.
Мурзы, услышавшие именно то, что хотели, продолжали одобрительно кивать, о чем-то между собой переговариваясь.
— Прости меня, о мудрейший бей, — неожиданно заговорил татарин в литовской железной шапке с бармицей и синем шелковом халате, надетом поверх ватного. — Из уст твоих истекает мед, а желания священны и понятны каждому честному человеку. Но моя полусотня подошла только вчера. На нашем пути сошел снег, но еще не родилось ни единой травинки. Наши кони не могли вытащить копыт из грязи, чтобы сделать хоть шаг, а колеса кибиток обросли глиной настолько, что ее приходилось срезать саблями. Как же мы пересечем Дикое поле, если степь еще не просохла?
— Русские не хуже нас знают, что степь еще не просохла, — неожиданно вмешался Менги-нукер, — и нас сейчас не ждут. Пока ночью падают заморозки, мы можем пройти половину дороги после заката, когда грязь замерзает. А потом — мы захватим русских врасплох, повяжем всех прямо в постелях и уйдем назад уже по просохшей дороге.
Гости опять закивали, надеясь на возможность легкого, бескровного и прибыльного набега. Свалиться на головы, пока не ждут — это удачная мысль. Бей облегченно перевел дух. Он боялся, что русский опять начнет рассказ о необходимости выматывать Московию, чтобы потом захватить, но Менги-нукер сказал именно то, что нужно: дойти можно, полону захватят много и легко.
Девлет-Гирей хлопнул в ладоши, и слуги понесли подносы с горячими мясными кусками. Первый, разумеется, оказался перед беем крупнейших ногайских родов. Гирей вынул из-за пояса тонкий, чуть ли не игрушечный ножик, отрезал кобылье ухо, после чего передал поднос несколько удивленному такой честью русскому.
Тирц немного подумал, оглядывая кучу мяса перед собой. Есть или не есть? Конина все-таки… Хотя, чего еще жрать в походе? Не человечину же!
Между тем, незаметно для глаза неверного в собравшемся у Куркулака войске происходило нечто очень важное: начинался первый в походе пир.
Девлет-Гирей, принимая из рук нукера блюдо, внимательно вглядывался в лица гостей, ища среди них знакомые; вспоминал заслуги того или иного мурзы, истории и слухи, что бродили вокруг его имени или истории рода, оценивал внешность, характер, молодость каждого. Потом отдавал приказ, нукеры вновь принимали блюдо и несли туда, куда указал правитель.
Во всех татарских родах скот разделывали одинаково, и потому каждый знал, что означает то или иное угощение, какой должности или званию они соответствуют.
Правую и левую лопатки получили уже достаточно взрослые мурзы, лица которых были знакомы Гирею и про которых он знал, что это действительно опытные командиры. Это означало, что они будут командовать правым и левым крылом войска. Еще по блюду с лопатками, но уже по одному на троих, получили те, кому надлежало поступить им в помощники. Костяшки передних ног получили трое молодых, излишне горячащихся татар — им выступать в головном дозоре. Хребтину и ноги — мурзы, отряды которых составят основные силы, костяк войска.
Теперь основные приготовления были сделаны, силы распределены, цели обозначены. Набег начался — перед вечерней зарей татары начали сворачивать шатры и укладывать их в повозки. Ближе к полуночи, когда морозец немного прихватил верхний слой грязи, кибитки с оглушительным скрипом двинулись в путь.

* * *

— Ты полагаешь, из этого можно стрелять?
Хотя весна стояла уже в разгаре, снега еще только начали сходить, дни держались холодные, и Юля по-прежнему ходила в лисьем комбинезоне, сшитом еще в Кауште, — разве только оторочку подновила, используя подаренные мужем шкурки.
— Я такие же, что у ваших бояр, просил отковать, — не понимая сарказма жены, пожал плечами Варлам. — Только размером поболее. Ведь оно чем больше, тем лучше?
— Н-н-нда… — хмыкнула женщина, пытаясь заглянуть в длинный темный ствол. — Каверн хотя бы нет?
— Чего, говоришь, нет, Юлия? Я такого на мушкетонах товарищей твоих не видел. Внутри должны быть?
— Как раз не должны… Ох, ну, изобретатели… Говоришь, «лист стальной вокруг прута оборотил»? Проковывал хоть хорошо? Или сварил — и на фиг?
— Кузнец наш парень честный. Старался как мог.
— Старался, говоришь? — Юля еще раз обошла вокруг пищали с длиной ствола под два метра, калибра сантиметра в четыре, с грубовато выструганным богатырским прикладом и добротно сделанным фитильным замком. — Ну, пулей… Или точнее — ядром из этого обреза лучше не стрелять. Застрянет внутри какой-нибудь неровности, и кранты. Но если «старался», и если дробью… Ладно, тащи бочонки.
Проверив, чтобы запальное отверстие было действительно сквозным, Юля на глазок отмерила около стакана пороху, высыпала в ствол, прибила куском кабаньей шкуры, добавила пару горстей жребия — каждая дробина с сустав большого пальца.
— Павленок, возьми у стены чурбаки, что поколоть не успели, поставь в два ряда поперек двора. В смысле, один над другим. Так…
Она подобрала с телеги веревку, примотала пищаль сбоку к оставшемуся после строительства частокола бревну, потом навела на выстроенную смердом баррикаду.
Насыпала порох на полку, принялась привязывать вторую веревку к спусковому крючку.
— Чего ты мудришь, Юленька? Давай я просто выстрелю, и все.
— Я те выстрелю! — погрозила мужу кулаком женщина. — Иди-ка ты к дальней стене и приляг та на травку. Нет, погоди. Фитиль сперва запали.
Боярыня отошла на всю длину веревки; присела пытаясь укрыться за срубом колодца. Дернула…
Во дворе оглушительно грохотнуло. Она приподняла голову и увидела, как тяжелые дубовые чурбак порхают в воздухе. Кажись, сработало.
— Павленок!
— Ой, боярыня… — Прижавшийся к стене дома смерд одной рукой вцепился в бороду, другой торопливо крестился. Теперь Юля поняла, почему борода была у него, не как у всех, а какими-то клочьями.
— Павленок, чурбаки на место поставь. — Юля подошла к пищали, внимательно ее осмотрела, потом намотала на деревянный шест кусок все той же кабаньей шкуры, тщательно прочистила ствол. Насыпала новую порцию пороха, дроби, обновила порох в запальном отверстии и на полке. — Внимание, разбегаемся по щелям!
Б-бабах! — несчастные чурбаки снова взвились в воздух.
— Так, — с облегчением вздохнула боярыня. — Ладно, это ружье я принимаю. Тащи следующее.
После двух выстрелов из другой пищали дубовые колоды выглядели так, словно их по ошибке долго-долго жевал какой-то великан, а потом выплюнул.
— Давай третье, — немного расслабившись, махнула рукой Юля и принялась перезаряжать очередную новую пищаль. Привязала к бревну, отошла к колодцу. Присела, дернула.
Де-енц!
Сруб тряхнуло, словно в него врезался грузовик, сверху посыпались опилки, запахло озоном.
— Что это было? — послышался неуверенный голос Варлама.
Выпрямившись, Юля обнаружила, что половина бревна, к которому она привязывала пищаль, лежит перед колодцем, другая — перед домом, а раскрывайся, словно бутон лилии, пищальный ствол — у основания поленницы.
— Образец номер три не прошел проверку ОТК — выдохнула боярыня. — Ну что, благоверный мой. Ты все еще хочешь нажимать на крючок последней непроверенной пищали, или все-таки привяжем бревну?
Впрочем, последний огнестрел оказался достаточно прочным и проверку двумя выстрелами выдержал.
— Ладно, уговорил, — кивнула Юля. — Ищи трех добровольцев, пользоваться научу. А пока пошли поужинаем. Что-то мне водки хочется… И нет.
— Могу смерда в Оскол послать, — предложил муж, и женщина весело рассмеялась:
— Такого посыльного ждать — проще пить бросить. Ладно, проходи в горницу, я сейчас Мелитинии скажу, чтобы пироги несла. Кстати, сон она опять видела, я тебе не говорила? Будто в погребе, что в прошлом месяце вырыли, рыбки плавают.
— Ладно, хоть говорить начала, — кивнул Варлам. — Может, и отойдет после Ерохи. А то все боялся, в монастырь уйдет.
— Барин, барин, вода!
Боярин круто развернулся в дверях, кинулся во двор, на стену, с которой доносился крик поставленного в дозор Тимофея.
— Что за вода? Откуда?
— Половодье, барин. Весна. Из-под корней деревьев, что росли вдоль русла Оскола, буквально на глазах растекалась вода.
— Угу, — лихорадочно принялся вспоминать Ба-тов. — Сено с лугов вывезли все, не унесет. Смерды из леса вернуться успеют, половодье не пожар. Что еще? Вроде, ничего попортить не сможет. Ах да, погреб. Погреб нужно смотреть, чтобы не подтопило. Ну, Мелитиния, ну, ведунья… — И он громко закричал, оборотившись во двор: — Павленок, скот из загона в усадьбу отгони! А то они так к утру уже в воде окажутся.
— Что у вас тут? — поднялась на стену Юля.
— Ничего, милая. Просто к утру мы, наверное, на острове окажемся. Весна.

* * *

Идти по ночам удавалось только первые десять суток. Затем прекратились и ночные заморозки, и Девлет-Гирей, дабы не мучить воинов понапрасну, разрешил двигаться днем. Если только это можно было назвать движением: глина налипала на колеса в таких количествах, что в крутящемся коме грязи узнать изделие человеческих рук было совершенно невозможно. Лошади сами не могли поднять ног из-за налипающих на них глиняных «башмаков» — не то что волочь что-либо за собой. С помощью связанных вместе вожжей и длинных веревок в каждую кибитку впрягали по четыре-пять коней, в упряжках оказались все заводные, запасные и прочие кони, но даже в такой дурной упряжи обоз тащился в несколько раз медленнее обычного пешего человека. При попытках ступить на землю сапоги степняков едва ли не в миг отрастали такими же бурыми комьями, да так, что потом у них не хватало сил забраться назад в седло. Мурзы уже начинали думать о том, чтобы бросить к шайтану все свои красивые шатры, ковры и припасы, махнуть рукой на набег и выбираться назад, к родным кочевьям, если это только возможно. Татары, при виде того, как их кони останавливаются, завязнув выше колена в грязи, и просто отказываются сдвинуться с места, не в силах поднять ног, спускались с седел и обреченно садились рядом.
Среди всего этого отчаяния бродил огромный русский в своей мятой кирасе, с бьющим по ногам мечом — его кобыла тоже отказывалась поднимать ноги, и он шел пешком, волоча на ногах пудовые комья, но совершенно не обращая на них внимания.
— Давайте, двигайтесь! — Он то наваливался плечом на окончательно засевшую кибитку, проталкивая ее на несколько шагов вперед, то нахлестывал вставшую посреди дороги лошадь — Не спать. Двигайтесь, двигайтесь.
— Это шайтан? — не выдержал один из воинов. — Он хочет утопить нас! Заманить и утопить в грязи.
— Не пойдем! Не пойдем дальше, — поддержали его товарищи.
— Кто не пойдет? — Тирц ухватил одного из крикунов и рванул к себе, едва не выдернув из седла. — Кто сказал: не пойдет?!
Позади послышался характерный шелест выдергиваемой из ножен стали, и Тирц качнулся в сторону, перехватывая татарина за пояс, и перекинул через себя, подныривая вперед.
Клинок, который предназначался его голове, рассек ватный халат бунтовщика, глубоко погрузившись в тело, а русский, перехватывая кисть у самой рукояти сабли, качнулся в обратную сторону, одновременно поворачивая весь корпус вправо. Татарин остро взвизгнул, вылетая из седла, вскочил, с изумлением глядя на свою скрючившуюся из-за разрыва сухожилия руку.
— Кто еще хочет повернуть, уроды? Ну?! — Менги-нукер, раскинув руки, повернулся из стороны в сторону. — И запомните, трусливые шакалы: степь одинакова везде! Мы десять дней в пути. Повернете назад — успеете сдохнуть десять раз. Пойдете вперед: получите золото и баб. Ясно? Это чей род взбунтовался?
В несколько шагов он одолел расстояние до мурзы в железной шапке и синем халате, схватил его за загривок и, приподняв над седлом, скинул в грязь, наступив глиняным комом на грудь:
— Еще хоть звук от твоих людей услышу, яйца оторву и вместо усов повешу. — Тирц огляделся по сторонам и громко завопил: — Двигайтесь вперед, уроды! Шевелитесь, немощь татарская! Вы будете делать то, что я говорю, или сдохнете все до единого. Плакать поздно! Вперед!
Лошади, теряя силы, падали на бок и откидывали головы, не желая подниматься. Многие воины, не выдержав гонки, сами слезали в грязь и садились, ожидая смерти, желая отойти в иной мир хотя бы без лишних мук — но большинство сознавали, что выбора нет.
Они должны поверить Менги-нукеру, тому, что он знает, куда их ведет, и дойти. Потому, что на другой чаше весов лежала только неминуемая смерть в глинистых просторах. Поэтому обоз продолжал шаг за шагом ползти вперед, отмечая свой путь десятками трупов людей и лошадей — хотя на его пути еще не встретилось ни единого врага.

* * *

Усадьба Варлама Батова оставалась на острове примерно полторы недели. Вода поднялась почти до самого вала, наполнив ров, и со стен можно было наблюдать, как мимо проплывают большие, полупрозрачные голубые льдины, вымытый из каких-то лесов валежник, отдельные, растопырившие корни, стволы. Однажды даже Юля заметила деревянное корыто какой-то белой, вышитой красной нитью тряпице внутри — значит, не одни они на белом свете, есть еще где-то живые люди.
А вот рыбы в погребе так и не появилось. Варлам заглядывал туда по несколько раз на дню, но под нижними полками лишь немного подмочило пол, да чавкала под ногами размокшая земля.
— Ерунда, — в конце концов, махнул рукой он — Ближе к осени земли на дно примерно по колено накидаем, и не станет больше ничего подтапливать. Только напугала ведьма молодая.
А вода уже начала уходить, обнажая свежевымытые луга, леса, поля. Тимофей выволок спрятанную в сени в каком-то углу соху и принялся проверять крепеж оглоблей и остроту лемеха. Вместе с ним собирались отмерить себе новую землю под пашню Павленок и Никита. Правда, в усадьбе оставались еще трое освобожденных из татарского полона пленников, не захотевших уходить в опасную Саранскую волость, к неспокойным мордовским лесам, вдова смерда Лапунина Софья, да Касьян с Баженом — молодые смерды, всегда ходившие со старым боярином Евдокимом Батовым в походы и хорошо сошедшиеся с Варламом.
Смерды что ни день, ходили трогать землю; тыкали в нее пальцы у реки и у леса, убредали до сенокосных лугов, ожидая, пока подсохнет кормилица и настанет пора выводить лошадей в поле.
— Ладно, сердешные, — наконец сжалился над ними Варлам. — Завтра спозаранку поедем наделы вам нарезать. Как подсохнет, сразу и распашете. Потом, до первого сенокоса, как раз избы поставить успеете. А к осени уже и хозяйство живое получится.

* * *

За три дня войско смогло пробиться от силы на двадцать верст пути — и вышло к реке. Измученные кони входили в воду, хватали губами прибрежную болотную траву, жевали тонкие ветви кустов, хрустели камышами и пили, пили, пили. Казалось, им хочется высосать всю воду до последнего глотка.
— Что это за место? — напившись в числе первых, подошел в восседавшему в седле Девлет-Гирею русский.
— Оскол, — раздельно произнес татарин. Вдоль него мы обычно ходим на Московию. Изюмский шлях.
— Значит, немного осталось?
— Половина пути.
Река принесла воинам надежду: вода — это жизнь, и всегда радует живую душу. К тому же, стремительное течение легко и быстро смывало с сапог грязь, которую каждый из участников перехода успел возненавидеть на всю оставшуюся жизнь.
— Река! — неожиданно хлопнул себя по лбу Менги-нукер. — Вода! Мы можем двигаться по воде вдоль берега. Здесь, я смотрю, сплошной песок, не увязнем.
— По дну? — покачал головой Девлет. — Да та же сплошь…
Действительно, какая разница, что на дне реки полно ям, омутов, что она петляет, и временами берег оказывается слишком крут? Зато в ней нет глины! А отдельные непроходимые места можно обойти посуху если это можно так назвать.
— Повелеваю! — привстал на стременах бей. — Далее войско пойдет вдоль берега по воде!
Он покосился на русского, но тот не отреагировал ни единым жестом. Может, ему и вправду безразлично, что Гирей выдал его идею за свою?
По песчаному дну повозки ехали, едва не опрокидываясь набок, колеса постоянно натыкались на невидимые камни, проваливались в промоины, кони оступались — но по сравнению с глиной все это казалось сущими пустяками. До вечера таким образом, лишь иногда огибая по степи подходящие к самому срезу омуты и крутые откосы, войско одолело почти пять верст. На следующий день — еще десять.
Теперь больше не требовалось каждый вечер резать изможденных лошадей. Мяса в котлах стало намного меньше, но никто не роптал — лучше пробираться голодному по песку, чем сытому по глине. Тихий недовольный ропот и злоба во взглядах рассеялись. Теперь все снова верили, что Девлет-Гирей ведет их к славе и добыче. А спустя семь дней, огибая очередной омут, они обнаружили перед собой не глинистую корку, а густое переплетение травяных корней, чавкающее под ногами, но не налипающее на копыта.
Дерн. Размокшая степь осталась позади.

* * *

— Сон мне сегодня странный приснился, боярыня, — тиская привычными руками тесто, сообщила Мелитиния. — Будто новое половодье наступает. Но накатывается не сверху вниз по реке, а снизу вверх. И черное все, совершенно черное. Странно, правда?
— Странно, — согласилась Юля, все мысли которой были сейчас с Варламом, отправившимся размечать смердам участки. — С чем пироги будут?
— Пряженцы с мясом, а расстегаи с капустой.
— С рыбой давно не делали, — кивнула боярыня и поднялась из-за стола. — Поеду, проверю, как верша стоит. Как зиму пережила, как ледоход. К обеду вернусь.
В свои ежедневные осенние прогулки за уловом Юля успела протоптать хорошо заметную дорожку, которая сейчас и привела ее прямо к садку.
Плетеные щиты почти не пострадали: пару из них просто опрокинуло, да еще один, направляющий, возле самого садка, исчез. Даже странно — не то, что исчез, а то, что только один. Зимой верхние концы прутьев верши вмерзли в лед и, по логике вещей, должны были либо уплыть вместе со льдинами во время ледохода, либо, если прибрежный лед устоял на месте — всплыть вместе с ним во время половодья.
В первый момент Юля даже захотела влезть в реку и поправить снасть, но вовремя спохватилась: вода-то еще ледяная. Голой сунешься — дуба дашь; в одежде полезешь — переодеться не во что.
— Смердов потом загоню, — решила она. — Разведут костер на берегу, щиты поставят, потом по стакану водочки на рыло — и к огню отогреваться. Ничего с ними не случится. Только выпивке обрадуются.
Вот только водки в усадьбе не имелось. Ни капли. Юля этим вопросом как-то не интересовалась, Варламу тоже было не до того. Смерды… Ну, эти как дети малые, все за них решать надо. Эти, может, и захотели бы, да кто их спрашивать станет? А водку иметь дома надо — хотя бы в медицинских целях. В качестве антисептика, если мха болотного мало окажется, или для растирания и согрева. Придется все-таки человека в Оскол посылать. Или самой перегнать?
Боярыня попыталась вспомнить, как получают водку. Нужно вскипятить бражку и прогнать пар через охлажденный змеевик. Змеевика в хозяйстве нет, но коли кузнец способен выковать ствол, почему бы ему не состряпать и трубку? Можно осаждать пар на донышко котла с холодной водой внутри, и подставить снизу тазик, чтобы было куда самогону капать. Потом пропустить первач через березовые угли. А можно не пропускать — так… Раны протирать…
Пожалуй, сделать водку самому действительно несложно. Главное — бражку отстоявшуюся иметь. А сладкого в доме нет. На чем бы поставить?
Юля посмотрела вниз по реке и вспомнила сон Мелитинии. Поднимающееся снизу черное половодье… К чему бы это? Черное, поднимающееся снизу, от истоков рек, разливающееся по земле…
На миг ей показалось в этой картине что-то знакомое, неприятно-жутковатое. Темное, заливающее все вокруг, топящее, проникающее в погреба, подвалы и подполы, дома… И тут она вспомнила вонючего осклабившегося ногайца в темном, сальном, никогда не стиранном халате неизвестного цвета.
— Вот черт! Татары!
Она кинулась к дому, уже от реки начав во всю глотку орать:
— Седлайте! Касьян, Бажен, на коней!
— Что случилась, боярыня? — Вместо того, чтобы выводить лошадей, бестолковые смерды выскочили ей навстречу.
— За мужем скачи! — Юля схватила за грудки Бажена, который, как и большинство современных мужчин, был на полголовы ниже ее ростом, хорошенько встряхнула. — Гони за боярином, найди, приведи. Пусть возвращается немедля! Давай!
Она отпихнула смерда, повернулась ко второму:
— Вы с боярином поместье объезжали? Где деревни, знаешь? Скачи по ним, предупреди — татары идут. Пусть прячут все, скотину и курей к нам в усадьбу гонят, сами приходят. Ну, да знают, наверное… И поосторожней! Они, может статься, близко уже.
Юля вошла в усадьбу вместе с заторопившимися смердами, перевела дух. Что еще?
— Эй, вы, — махнула она рукой недавним татарским невольникам, колющим дрова. — Тащите мне пищали, я их заряжу. Потом выставите на стены, а сами у ворот станете, на всякий случай. На работы за стены кого-нибудь отправляли?
— Нет, боярыня, — дружно поклонились все трое.
— Хорошо, ступайте.
Кажется, все…
Она сходила в спальню за луком, повесила через плечо плотно набитый колчан, потом отнесла по пуку стрел на каждую из угловых площадок. Тщательно забила картечные заряды в крупнокалиберные пищали и расставила мужнину артиллерию там же — по углам.
Вскоре появились и смерды: они подъезжали на телегах, крестились на ворота — туда, где над ними должна висеть икона.
Позади повозок, привязанные на длинном повод плелись телки, козы. В самих возках хрюкали поросята, кудахтали куры, орали малые дети. Пацанята лет по десяти, размахивая хворостиной, подогнали овечью отару. Похоже, сразу две семьи: уж очень много взрослых мужиков. Разумеется, у родителей имеют привычку вырастать взрослые дети — но не пятеро же примерно одного возраста! Да еще и девицы такие, что замуж пора.
Следом за первыми беженцами появились вторые, потом третьи. Примчался Касьян, по-барски бросил поводья скакуна одному из смердов, отошел к бочонку с греющейся для скотины водой, макнул туда лицо, потом выглядел боярыню, торопливо взбежал на стену:
— Кажись, деревни и выселки все объехал, каждому сказал. Чуть совсем коня не запарил…
— Молодец, — кивнула Юля, но отдыхать имеющего некоторый боевой опыт смерда не отпустила. — К воротам иди. Полоняники бывшие — пуганые. Либо запереть побоятся в нужный момент, либо своих не пустят.
— Слушаю, боярыня.
Наконец из-за леса показалась знакомая кавалькада, во главе которой поблескивал ярким панцирем боярин, за плечами красиво развевался тонкий, ярко-синий плащ. Юля облегченно вздохнула, спустилась вниз.
Боярин влетел в ворота, остановил коня возле супруги, натянул поводья, заставив жеребца подняться на дыбы, потом спрыгнул и порывисто обнял Юлю:
— Случилось что, любая моя?
— Татары, кажется, на подходе, Варлам…
— Да? — Боярин кинул быстрый взгляд на обустраивающихся во дворе гостей, одобряюще кивнул: — Упредила. Кто весть принес?
— Мелитинии сон приснился, будто…
— Пойдем, пить хочется, просто невмочь. Сбитеня нет?
Они вошли в дом, Варлам прикрыл дверь и быстрым движением повернул супругу лицом к себе:
— Что же ты делаешь, Юленька? Земля подсыхает. У кого поля на холмах, уже сегодня пахать потребно. Завтра, послезавтра, к концу недели всю пашню потребно поднять, не то осенью без хлеба останемся. А ты всех с хозяйства срываешь из-за сна какого-то… Юля, милая, любимая моя. Нельзя так, разоримся мы.
— А помнишь, как она ребенка нам предсказала? И половодье?
— Да весна же на улице! Помнишь, боярин Храмцов сказывал: не приходят татары по весне, степь непроезжая.
— А ну, как придут? Кому тогда поля твои вспаханные нужны окажутся.
— И когда? Сколько ждать?
— Ну… Дня три?
— Пахать уже пора.
— Ну, два. Варлам, ну, скажешь потом, что баба у тебя дура, понапрасну панику наводит.
— Смерды, может, и поймут, — покачал головой Батов. — А вот земля — нет.
— Слушай, — спохватилась Юля. — Я на одной телеге кур видела. Купи нам пару несушек.
— Через месяц нескольких на оброк привезут.
— Купи сейчас.
— Зачем покупать? — не понял Варлам. — Говорю же, на оброк привезут. Могу сказать, чтобы побольше, раз ты их так любишь.
— Надоело на тюфяке с сеном спать. В комки сбивается. Хочу перину.
— Так двух кур на это не хватит, — не выдержав, рассмеялся муж. — И почему именно несушек?
— Хочется!
Он покачал головой, поцеловал ее и вышел наружу:
— Телеги плотнее ставьте! — послышался его твердый голос. — Вы не одни здесь прячетесь. Мелитиния, достань два кувшина с кабаном, что боярыня Юлия добыла, сваришь на всех кашу пшенную с тушенкой. У кого ведра с собой есть, воду с колодца, что у навеса, черпайте, и на крыши лейте, чтобы отсырели. Не дай Бог, татары стрелы огневые кидать начнут. Вы, молодые, на стены ступайте, по сторонам посматривайте.
Перед глазами смердов боярин ни на миг не усомнился в верности поднятой женой тревоги, но вечером, в постели, укоризненно покачал головой:
— Ну, и где твои нехристи? Братья, поди, смеются все. Еще и на выручку примчатся, вокруг усадьбы сторожить станут.
— Лучше лишний раз подстраховаться, чем под набег попасть… — уже начиная оправдываться, отвезла боярыня.
— Ладно, — склонился Варлам над ней, щекотя бородой грудь. — Хоть узнал, крепостных сколько.
— Каких крепостных? — хихикнула, поеживаясь, Юля.
— Что при опасности к барину в крепость прятаться бегут. — Муж начал целовать съежившийся в острую пипочку, похожую на умбон русского щита, сосок. — Оттого и название им: крепостные…
— Крепостные… В крепости… Крепости… Пусти… Пусти руку, отдавишь…
Больше никаких слов из барской спальни не доносилось.

* * *

Поутру, словно в отместку, Варлам опять приказал кормить почти сотню, считая малых детей, собравшихся под защиту высоких стен смердов кашей с добытой боярыней свининой. А может, хвастался таким образом меткостью любимой жены.
В небо медленно поднималось жаркое солнце, заставляющее скидывать тулупы и лишние платки, выбивающее из еще помнящей половодье земли хорошо заметный пар. Крепостные и их семьи отнюдь не радовались неожиданному отдыху. Все прекрасно помнили, что «весенний день год кормит» и рвались к сохе. Обиженно мычал оказавшийся в тесноте скот, переругивались с бабами смерды. Юля, чувствуя затылком недовольные взгляды, бродила по стене перед частоколом, выглядывая из-за острых концов наружу. Впрочем, тревоги ради, Варлам и так выставил сразу троих караульных.
— Тихо как… — еле слышно произнес муж, подкравшись сзади. — Слышно, как жаворонок за рекой поет.
Женщина вздрогнула, но ничего не ответила.
— Если после обеда ничего не случится, — прошептал Батов. — Я всех распущу. Пусть хоть завтра с утра на работу выйдут.
— А что енто там, боярин? — неожиданно вскинулся стоящий на ближнем к реке углу Важен, вытягивая вперед руку.
— Где?
— Да за рощицей кленовой на холме… Никак, шевеление чудится?
Варлам попытался хоть что-нибудь высмотреть в указанном направлении, ничего не заметил, недовольно оглянулся назад:
— Вышку надо было поставить. — Он подошел к Бажену, вгляделся снова: — И вправду, как гусеница по вершине ползет…
— Какая гусеница, боярин?! — обиделся смерд. — Да тут верст десять, поди.
Варлам промолчал, нервно кусая губу и смотря не на холм, а на желтую черточку дороги, спускающейся к ним. Светлая, светлая, она вдруг потемнела, словно сверху пролили стакан темного рябинового вина. И больше уже не посветлела, хотя, двигайся там небольшой разъезд или купеческий отряд — его хватило бы совсем ненадолго.
— Неужто и вправду татары?.. — пробормотал боярин, отступая от частокола. Он обернулся, наткнулся на тревожные взгляды смердов и гневно зарычал: — Чего вытаращились? Почему кровлю не поливаете? Я что вечор сказывал? Насквозь промочить! Бажен, Касьян — почему в рубахах? И вообще мужики: все, у кого бронь какая есть — надевайте. Ножи, топоры, копья, вилы под рукой держите. А коли еще справа какая есть — тоже хорошо. — Он широко перекрестился. — На стены поднимайтесь, мужики. Татары идут.
Первые ногайские сотни, выбравшись наконец из реки на подсохшую дорогу, домчались до окруженной земляной стеной с частоколом поверху крепости, на почтительном расстоянии обскакали ее вокруг, ища слабое место, и в конце концов остановились на небольшом взгорке на расстоянии двух полетов стрелы. Вокруг укрепления везде плескалась во рву вода, а единственный подъезд к воротам был сделан у угловой башни — как раз под прицелом узких высоких бойниц.

* * *

Вскоре к холму подошли еще около двух тысяч всадников, отчего пространство под стенами превратилось темный, неразборчиво гомонящий муравейник. Сюда же начал потихоньку подтягиваться и обоз. Едва подсохшую прошлогоднюю траву нукеры начал застилать коврами, ставить решетчатые стенки.
В сопровождении двух сотен телохранителей, среди которых отдельным небольшим отрядом гордо гарцевали нукеры Алги-мурзы, подъехали Девлет-Гирей и Менги-нукер. Остановились перед возвышением. тотчас несколько нукеров принесли от кибитки ковер, расстелили. Бей спустился с коня на толстый ворс, уселся в центре ковра на поднесенную подушечку лицом к усадьбе.
— Когда мы проезжали здесь последний раз, Менги-нукер, на этом лугу не имелось никаких укреплений. Русские плодятся, как полевые мыши. Не успеешь оглянуться, как они уже вырыли себе новую нору прямо у тебя под шатром.
— Корчевать нужно, корчевать, — задумчиво пробормотал в ответ русский.
Почти вертикальная земляная стена, да еще частокол наверху. Получалась стена почти в три человеческих роста. Да еще ров неизвестно какой глубины. И ногайский бей, и Александр Тирц прекрасно понимали, что измученные трудным, очень трудным переходом воины сейчас не способны забраться на такую стену, даже если ее никто не станет оборонять. А русские явно готовились к обороне: над частоколом тут и там мелькали простеганные мелкими ромбиками бумажные шапки, железные шишаки, покачивались копья, рогатины, пики и даже вилы.
Внезапно от угловой башни расплылось белое облако, оглушительно громыхнул выстрел, по траве у холма мокро зашлепала картечь. Тирц поморщился, словно от зубной боли. Гирей тоже возмущенно замочи головой:
— Разве султан разрешал продавать русским свои пушки?
— Это не османские стволы, — покачал головой Менги-нукер и раздраженно плюнул. — Русские отливают их сами.
Теперь Тирц понимал, что попытка забраться стены с помощью лестниц сулит заметные потери. Никаких иных стенобитных или штурмовых орудий них не имелось. Это же осознавал и бей Девлет — не так уж глуп он был. Правда, в отличие от кандидата физических наук, он ведал еще кое-что: обожравшимся зерна, ветвей кустарника, болотной тины и прочей дряни лошадям сейчас остро необходимо сено. Он должны поесть не этой дважды перетухшей, померзшей и снова промокшей травы, что расползается по ногами, а настоящего, хорошего, сухого сена. Должны есть его дня два, а лучше три — иначе, как бы выносливы ни были татарские кони, в войске передохли из-за вспучивания живота и колик не меньше трети лошадей. А сено скрывается где-то там, за новеньким частоколом.
Девлет-Гирей зябко передернул плечами, покосился на стоящего у ковра нукера. Тот кивнул, торопливо дошел до коня, поднялся в седло и поскакал вперед, крепости, после чего дал шпоры и перешел на стремительный галоп:
— Русские, сдавайтесь! Вам не устоять! Нас много, нас тьмы и тьмы! Нас тысячи и тысячи! Сдавайтесь! Сдавайтесь, иначе мы вытопчем ваши стены, разобьем головы ваших детей и намотаем на копыта кишки ваших жен! Сдавайтесь, и мы будем милостивы!
Сделав два витка вокруг крепости, запыхавшийся нукер гордо вернулся к ковру и спрыгнул на землю. Тотчас, желая показать удаль, вокруг стен помчались еще двое воинов:
— Русские, сдавайтесь! Сдавайтесь, вам же хуже будет! Сдавайтесь, коли смерти не хотите!
Третий нукер, направившийся к усадьбе, оказался куда менее осторожен, и вместо того, чтобы мчаться во весь дух, подъехал на расстояние выстрела шагом. Тотчас в воздухе прошелестела стрела, и он, не успев произнести ни звука, опрокинулся назад, широко раскинув руки.
Впрочем, других искателей острых ощущений это не остановило, и то один, то другой отправлялись в смертельно опасную скачку:
— Сдавайтесь, русские! Все ваши соседи уже сдались! Сдавайтесь, не то хуже будет!
В глубине души Девлет-Гирей надеялся, что засевшие за стенами защитники не выдержат, что приглашающе скрипнут ворота, и неверные смиренно опустятся на колени, отдаваясь на его милость. Иногда, говорят, такое случалось. Но вместо изъявления покорности русские время от времени выпускали стрелы по стремительным всадникам, и вскоре он утратил к крепости всякий интерес. Слава Аллаху, у этой крепости решалось далеко не все.
Ногайские воины вымотались за этот переход, как никогда, но каждый из них понимал: удача — в стремительности. Чуть помедли — и узнавшие про набег русские попрячутся по схронам, как жирные байбаки. И, обуреваемые азартом, жаждой наживы, радостью от окончания скучного пути, татары мчались во все стороны, разбиваясь на отдельные сотни и полусотни небольшие отряды, норовя промчаться по каждой дороге и еле заметной тропе.
Первые встреченные деревни принесли одно разочарование: голые стены да громко хлопающие незапертые двери.
Все пусто — разве только большие бочки оставили хозяева, да грубо сколоченные лавки со столами. Но не потащишь же их в родное кочевье! Пятнадцатилетний Саид-Тукай, пошедший в свой первый поход и, в отличие от двух куда более взрослых сородичей, сгинувший в грязи, сгоряча даже захотел поджечь селение, но Гилей-мурза успел вовремя схватить его руку:
— Не смей! Дым пойдет, окрестные деревни тоже попрячутся. Лучше дальше скачи, слово о себе обгоняй.
Полусотня выметнулась на дорогу, уходящую перелесок, и принялась погонять коней. Вниз с холма снова наверх — по правую руку показалась черная полоса свежевспаханной земли. Татары повернули туда на ходу перехватывая копья из-за спин в руки и опуская их остриями вперед, миновали полосу кустарника и увидели впереди вороную лошадь, волочащую соху. А за ней мужика, в рубахе, мокрой на спине от пота. Послышался отчаянный визг — это вскочила с невспаханной стороны баба в платке и сарафане с длинным подолом, кинулась через поле бежать.
Трое всадников сразу устремились за ней, а мужик развернулся, схватился за топор, поджидая врагов.
— Бросай! — крикнул ему Гилей-мурза. Русский бросил — метясь ему в грудь, потом схватился за нож, и один из воинов легонько ткнул ему в грудь копьем:
— Все равно строптивым окажется.
Мужик осел на землю, подставив солнцу грудь с расплывающимся по полотняной косоворотке кровавым пятном, а Гилей-мурза обрезал его коняге постромки, вывел ее из оглоблей. Как раз подоспели и сородичи, один из которых вез, перекинув через седло, непрерывно вопящую бабу. Ее перетащили на спину захваченного коня, связали руки и ноги под брюхом.
— Ну, что?! — весело спросил Саид-Тукая мурза. — А ты боялся без прибытка остаться. На, веди.
Полусотня помчалась дальше, но теперь молодой воин начал заметно отставать: как ни дергал он потертые вожжи пахотного коня, тот упрямо не желал переходить в галоп. В итоге в очередную русскую деревню татарин успел только тогда, когда остальные воины уже метались из дома в дом, под забором выли две привязанные к столбам ворот девки, а неподалеку недовольно сипел еще пленник, руки которого были привязаны за спиной к пяткам.
Саид-Тукай привязал коня с уже добытой невольницей рядом, побежал во двор искать добычу, и первое, что увидел, — большую кипу сена и собравшихся вокруг коней, жующих ароматное хрустящее лакомство. Он вернулся к своему скакуну, отпустил подпругу тоже завел во двор, отпустил и кинулся в дом.
Здесь уже зияли открытыми крышками, словно птенцы голодным клювами, опустевшие сундуки, валялась рассыпанная по полу деревянная посуда, глиняные осколки, орал, захлебываясь, рядом с окровавленной матерью младенец. Саид-Тукай выхватил саблю, рубанул со всего размаха, и плач оборвался.
— Это зря, — негромко укорил из угла комнаты Гилей-мурза. — Выросла бы, тоже потом невольницей бы стала. Мы ведь сюда за урожаем ходим, а ты ростки топчешь.
С этими словами он притопнул ногой, сдвинулся еще немного, опять топнул, откинул стол, обнажил саблю:
— Иди сюда! Доску вот эту поддень…
Молодой татарин спрятал саблю, достал толстый нож для разделки скота, просунул его в щель, приподнимая доску, перехватил ее, откинул в сторону. Внизу открылась глубокая нора.
— Ага, тайник! — обрадовался мурза, обежал кругом, заглянул внутрь и разочарованно причмокнул языком: — Пустой… Надо дом запомнить. Если снова сюда наедем, проверить не забудь.
После этого они аккуратно вернули доску на мест поставили поверх стол.
— В печь загляни, — приказал Гилей-мурза. Молодой татарин сдвинул черную закопченную крышку, увидел два горшка с широкими горлышками.
— Сюда тащи, — заторопил его старший. — Есть охота.
Саид-Тукай скинул шапку, ее ушами обхватил ближний горячий горшок, одним быстрым движением переставил на стол.
— Опрокидывай!
По столу потек густой, ароматно пахнущий мясной сок, рассыпалась светло-коричневая крупа. Гилей-мурза принялся торопливо насыщаться, в первую очередь выбирая из каши мясные кусочки, и новичок, после короткого колебания, последовал его примеру. Вместе они умяли едва не половину кучи, осоловев от сытости, после чего выбрались на улицу.
Кони уже успели подобрать все сено до последней травинки, а полусотня — так же тщательно обобрать деревню. Перед распахнутыми воротами двора стояли три телеги, с горкой заполненных тряпьем, медной посудой, различным столярным и плотницким инструментом. За повозками, привязанные за шею и со связанными за спиной руками, ждали начала пути в неволю две девки, один мужик в возрасте и два паренька лет десяти.
Внезапно Саид-Тукай увидел вдалеке бегущую от деревни к зарослям кустарника девку. Он быстрым жвижением затянул коню подпругу, запрыгнул в седло, кинулся в погоню, но схватить добычу не успел — подлая девица упала на четвереньки, поднырнула под нижние ветви, а потом принялась, шумно проламывать сквозь ветки, продираться дальше. Татарин проехал вдоль зарослей вперед, назад, а потом повернул к деревне.
— Мы уходим вперед, — уже распоряжался Тукай-мурза, — а Хасан, Рафаил и Саид идут за нами с обозом.
— Я тоже хочу вперед! — вскинулся молодой воин, но глава рода только погрозил ему кулаком:
— Я тебе дам «хочу»! Делай, что велено!
Полусотня умчалась вперед, а трое воинов, оставшихся при добыче, медленно тронулись следом. Полон особых хлопот не доставлял. Ну, двигались медленно — а как еще пеший идти может? Скулили все время жалобно. Так и пусть скулят — лишь бы шли, куда гонят.
Полусотня тукаевского рода тем временем пронеслась по дороге через дубовую рощу и оказалась на широком лугу, посередь которого высился частокол, за которым поднимались крытые дранкой навесы и широкий, добротный дом.
— Сдавайтесь, русские! — на всякий случай крикнул Тукай-мурза. — Вы последние остались, все остальные сдались! Я буду милостив!
— Иди ты в задницу! — посоветовали из-за частокола, и даже уточнили: — В верблюжью задницу!
Тукай-мурза презрительно сплюнул и повел полусотню дальше по дороге. Однако первая же встреченная ими деревенька оказалась разоренной. Глава рода отвернул на малохоженную тропу, повел отряд туда и угадал: попал на выселки с одиноким домом и только отстроенным скотным двором — однако и здесь успели побывать их товарищи. Опытный воин покачал головой и повернул назад, к боярской усадьбе: там, охраняемые преданными воинами, и сберегались главные сокровища местных земель.
Тукаевский род встретился на луге перед частоколом не только со своими сородичами, охраняющими взятое добро, но и еще с двумя родами, соединенными одной и той же мыслью: самое доступное успели разобрать. Осталось то, что защищают.
Трое мурз съехались в виду боярского дома, договариваясь о совместных действиях. Переговоры прошли просто, поскольку Гирей еще зимой обусловил важный момент: с каждого рода по полсотни воинов. Значит, и риск предстояло делить на троих, и добычу тоже натрое.
Тукай-мурза вернулся к полусотне своего рода и сообщил:
— Мы прикрываем удар с левой стороны. Таран уже вырубили ногайцы Файзи-мурзы. Нужно выделить четырех воинов для таранного удара.
— Я пойду! — успел закричать первым юный Саид. — Я хочу первым войти в боярский дом.
— Хорошо, — согласился мурза. — Пойдет Саид, Рафаил… Мирхайдар и Габдулла.
Обрадованный доверием Саид-Тукай первым дошел до таранного бревна, уже положенного на поперечные слеги, выбрал себе место впереди всех.
— Колотить в ворота не станем, — сразу предупредил воинов пожилой татарин, стоящий у одной с Саидом слеги. — Ворота неверные всегда укрепляют или заваливают изнутри. Ударим шагов на пять левее.
Оставшиеся верховыми нукеры с гиканьем понеслись к усадьбе, заворачивая в стороны. В воздухе зловеще зашуршали стрелы. Один из отрядов, обогнув крепость, стрелял через все селение по месту примерно перед воротами, внутри стен. Два других отряда, гарцуя по сторонам, сыпали стрелы туда же, не давая защитникам никакой возможности приблизиться к стене.
— Вел-лик Аллах, — крякнув от натуги, начал поднимать бревно пожилой татарин. Сайд-Тукай те же схватился за свою сторону слеги, положив ее на сгиб рук.
Побежали.
Тупо обтесанный конец со всего разгона врезался в кол с темным сучком посередине, и тот ощутимо дрогнул. Татары попятились, начали разгон снова. Удар. Кол откачнулся назад. Новый разбег, новый удар — между этим колом и соседними появилась щель шириной в ладонь. Оттуда моментально вылетела стрела, и пожилой татарин захрипел, хватаясь за горло. Послышался стон и за спиной Саида. Молодой воин втянул как мог, голову, но не побежал: он не испытывал страха. Только азарт, неудержимое желание нанести еще один, последний, сокрушительный удар.
— А-а-а! — закричал Саид-Тукай, оставшийся впереди один и силясь удержать враз пoтяжeлeвшee бревно. — Бе-ей!
Он побежал вперед, пытаясь направить таран в то же место, но не управился с весом и чуть-чуть промахнулся. Бревно тупо дрогнуло, пробивая преграду, и засело в щели между отклонившимся колом и соседним, еще стоящим на месте.
Молодой татарин, тяжело дыша, остановился, пытаясь сообразить, что теперь делать, а мимо, едва ли ему не по голове, протопали обутые в кожаные сапоги ноги. Он поднял глаза, увидел, как ринувшегося первым сородича сбили копьем, и как он повалился на другие, покачивающиеся за стеной острия. Опять тренькнула тетива лука, и послышался чей-то стон. Стреляли неверные — татары, боясь задеть своих, оборвали ливень из стрел.
Следующие трое ногайцев побежали по бревну, уже сами приготовив копья, принялись колоть сверху вниз, спрыгнули. Следом рвались другие. Кто-то поскользнулся, сверзился на землю, заползал на четвереньках, приходя в себя. Саид-Тукай, отдышавшись, выхватил саблю и тоже ринулся на штурм.
Бревно лежало примерно на высоте груди, поэтому высота не пугала. На миг с высоты частокола он смог окинуть взглядом всю усадьбу: большой и длинный дом, окна с закрытыми ставнями, навес над большим стогом сена, длинная крытая коновязь, у которой топчутся привязанные кони, густо истыканная стрелами, словно поросший камышом берег, земля.
Внизу валяются тела — залитые кровью неверные, татары в разорванных халатах. Живые русские, по виду мало отличающиеся от мертвых — такие же окровавленные, в изрезанных, словно ножами, тулупах и ватниках, только трое в железных доспехах, — пытались перебить попавших во двор врагов.
Даже не имея никакого опыта, Саид-Тукай понял, насколько безнадежно положение русских: десяток против полутора сотен, они никак не могли вытолкнуть засевшее в частоколе бревно, превратившееся в мост для атакующих, не могли выдавить тех, кто попал во двор, — некуда выдавливать. Они не могли даже убежать из огороженной со всех сторон крепости! Им оставалось одно — сдаться.
— Сдавайтесь! — спрыгнул с бревна Саид-Тукай, устрашающе взмахнул саблей и ринулся в сечу.
Бородатый воин в кольчуге со сверкающими стальными полосами поперек груди покосился на него, качнулся чуть в сторону, позволив сабле нападающего на него ногайца высечь искру с тройного слоя железа, вскинул свою, прижав ее левой рукой с тыльной, гладкой стороны к груди врага, рванул рукоять.
Изогнутое лезвие скользнуло по стеганному халату, прорезав и ткань, и вату, и конский волос, и второй халат внизу, кожу на груди и кость грудины. Хлынул поток крови — русский оттолкнул еще живого, но все равно уже мертвого врага и шагнул мимо Саида, походя рубанув его чистым, сверкающим клинком. Каким-то чудом пареньку удалось заслониться своей саблей, но почти одновременно под самым темечком вдруг словно полыхнуло огнем, внутри черепа посыпались яркие искры, потом потекла вниз голубая волна. Все это Саид-Тукай видел ярко, красочно, во всех подробностях — потому что наяву он, уронив челюсть, падал на спину, вывернув голову носом до самого плеча.
А потом он долго смотрел в ночное звездное небо и пытался понять, где находится их кочевье на этот раз, и почему он не спит, если наступила ночь. Почему слышно потрескивание костров, стоны и иногда вскрикивания женщин, почему так сильно пахнет вареной бараниной, а его никто не зовет к еде.
Наконец он попытался выяснить это сам: перевернулся на живот, поднялся на четвереньки, потом выпрямился во весь рост. Вокруг лежали мертвецы, пахло кислятиной, навозом, мокрой шерстью. Сайд поднял руки к голове, потрогал шапку, которая оказалась насквозь пропитанной какой-то жижей.
Молодой воин снял ее, и с изумлением заметил, что мех и подкладка вместе с войлочной прокладкой прорублены насквозь. Он поднял было руки к голове, но в последний момент испугался — а вдруг окажется, что она тоже расколота напополам?
Татарин огляделся, сдернул железную шапку с оторочкой с мертвого ногайца из чужого рода, торопливо нахлобучил на себя. Шапка оказалась великовата — но страх все равно отступил. Воин отер руки о халат, поискал глазами свою саблю, подобрал, сунул в ножны. Потом пошел к огню.
— Саид!
Татарин, еще плохо соображая, остановился, повернулся на голос. В отблесках пламени он узнал Тукаи-мурзу, повернул к нему.
— Я рад, что ты жив, мой мальчик, — усадил его мурза рядом с собой. — Когда я увидел, как топор опускается тебе на голову, то уже представлял, твоя мать станет раздирать себе щеки от горя. Но череп оказался крепче нечестивого железа! На, ешь, — Мурза приподнялся, срезал с запекающейся над огнем туши верхний, хорошо прожаренный кусок и сунул ему в руки. — Ты храбро сражался, ты настоящий ногаец рода Тукай. Если ты и дальше станешь вести себя так же, то в следующем походе я поставлю тебя десятником.
Глава рода поворошил угли, подбросил с краю еще несколько поленьев.
— Ты обижался, что я оставил тебя охранять добычу? Не обижайся. Ведь кто-то должен это делать? Все равно, все, что добудут храбрые воины нашего рода, будет поделено на всех, и ты наравне со всеми получишь горсть золота, тюк ткани, пару лошадей, а может, и невольницу, которая станет согревать тебя ночью и варить тебе плов днем. Сегодня ты уже заслужил себе равную со всеми долю. — Мурза устало вздохнул. — Утром мы соберем взятую в крепости добычу, выделим долю Девлет-бея, поделим остальное между родами и пойдем дальше. Этот набег обещает быть богатым, очень богатым.

* * *

— Смотри, как это делается, — кивнула Юля Касьяну, приложила приклад пищали к плечу, навела ее в сторону холма, на котором толпились татары, плавно, как учили в школе на НВП, спустила курок. Фитиль ткнулся в затравку на полке, порох вспыхнул, ударила в сторону тонкая, как игла, струя пламени из запального отверстия, и только после этого наконец-то грохнул выстрел.
Приклад шибанул в плечо — Юля, взмахнув руками, отлетела назад, растянувшись на утоптанной земле стены.
— От блин, паразит! Ни хрена себе! — захлопала она глазами. — Ты бы еще гаубицу к ружейному прикладу привязал…
— Юленька, что с тобой?! — Варлам испуганно наклонился и поднял ее на руки. — Что с тобой, любая?
— Пусти, больно, — коснувшись ногами почвы, она осторожно потрогала плечо, покачала рукой. — Кажись, ничего не сломано.
— Так что, нельзя из нее стрелять? — покосился боярин на пищаль.
— Можно, только отдача замучит. Подожди, дай подумать…
Юля зачесала свой остренький носик, пытаясь оживить познания в области артиллерии. Поставить на лафет? Неуклюже получится — ни на цель толком навести, ни угол возвышения придать. Да и мелковата пищаль для пушечного лафета. По меркам двадцатого века, по силе выстрела примерно крупнокалиберный пулемет получается. Турель нужна. Чтобы и отдачу гасила, и целиться не мешала.
— Значит, так. — Она снова потерла отбитое плечо. — Берешь железный стержень с палец толщиной и в два твоих указательных пальца длиной. Сверлишь отверстие в прикладе под стволом и в бревнышке с руку толщиной. Втыкаешь стержень в бревно, сверху насаживаешь пищаль. Получается, она может крутиться вправо-влево. А чтобы вверх-вниз можно было наводить, бревнышко не приколачиваешь к частоколу, кладешь на уши, вдвигаешь в петли, делаешь дырки в вертикальных бревнах и приколачиваешь уже их. Короче, чтобы бревно тоже могло проворачиваться. Понял?
— Понял, Касьян? — дернул бородой Варлам.
— Сделаю, боярин, — кивнул смерд.
— Русские, сдавайтесь! Вам не устоять! — От неожиданного клича все повернулись к стене проводили взглядом несущегося во весь опор татарина.
— Чижика вам с маслом в задний проход, — презрительно сплюнула Юля и поморщилась от резкой боли. — Пойду в погреб схожу, холодненького чего плечу приложить… Опять синяк будет. Везет мне последнее время.
Теперь, когда она спустилась со стены, на боярыню смотрели уже не с недовольством, а с восхищением: низко кланялись, крестились, кое-кто пытался поцеловать руку — бывшая комсомолка с непривычки отдергивала.
— Уберегла… заступница наша… упредила, увела… Спасла от неволи негаданной…
Юля поняла, что еще немного — и у нее начнется мания величия. Она ускорила шаг и торопливо нырнула в погреб.
Последующие два дня вся осада заключалась в том что время от времени вокруг усадьбы начинали носиться всадники, громко предлагая сдаться. Злящиеся мужики иногда пытались попасть в них стрелой, но за все время это получилось только один раз — да и то ранили не всадника, а лошадь. Попасть в одиночного воина из пищали Юля даже и не пыталась. Пищаль не лук: попробуй выцели его, если с момента нажатия на спуск и до выстрела едва не две секунды проходит!
К вечеру второго дня к татарскому лагерю начали подходить новые сотни — численность врага увеличивалась на глазах. Поутру татар стало больше раза в три.
— Эй, русский, русский, смотри, сестра твоя пришла! — предусмотрительно удерживаясь на безопасном расстоянии, позвал защитников один из татар и выволок на склон девушку со связанными за спиной руками. Потом задрал ей подол, обнажив срамные места: — Узнаешь, русский?! Сестра твоя.
Пленитель повернул девушку боком, рванул связанные руки вверх, закинул подол полонянке на спину и принялся старательно ее насиловать, стараясь делать это так, чтобы со стороны усадьбы различались все подробности:
— Хорошая у тебя сестра, русский! Мне нравится! Еще давай!
Мужики хватались за топоры и совни, в бессилии хрипели зубами. Каждый прекрасно понимал: стоит открыть ворота, кинуться на нехристей — и пусть даже каждый из них убьет пять, десять, двадцать выродков, но в конечном счете погибнут все — и тогда точно такая же участь ждет их жен и детей.
— Русский, русский, тюльпаны любишь?!
Татары с веселым смехом раздевали в виду своих врагов их попавшихся в плен соседок и землячек, насиловали, гоняли от одного к другому, завязывали подолы у них над головами и оставляли бродить, как слепых щенят, то стегая прутьями, то похотливо хватая за всякие места.
Время от времени они опять начинали свои скачки предлагая:
— Сдавайтесь, все равно здесь окажетесь! Сдавайтесь — все остальные уже сдались! Сдавайтесь вам же лучше будет! Сдавайтесь, ваше место у нас обозе! Сдавайтесь, все равно деваться некуда!
Потом возвращались к несчастным полонянкам опрокидывая их на траву или наклоняя головой вперед.
— Юля, не ходи сюда, — попросил боярин, ни жена, как обычно, не послушалась. Посмотрела на происходящее, заметно потемнев лицом. Взяла стрелу из одного из пучков, приготовленных на стене, наложила на тетиву, примерилась. Опустила оружие, разочарованно покачав головой:
— Далеко…
В лагере нехристей началось шевеление. Сразу много десятков татар быстрым шагом направились к лошадям, бродившим вокруг привезенного откуда-то и сваленного в десятки небольших кип сена. Заседлали, поднялись в седла, а потом массой в пару сотен всадников ринулись вкруг усадьбы.
В первый миг Юле померещилось, что пошел дождь — послышался частый дробный стук по крышам, земле, телегам. Но уже в следующие мгновения по двору пронесся болезненный вскрик, детский плач, конское ржание и предсмертное козье блеяние, раздались тревожные крики.
— В дом, все в дом, — замахал на смердов Варлам. — Под крышу прячьтесь, под телеги.
Только теперь Юля поняла, что сверху во двор сыплются стрелы.
При высоте стены в три человеческих роста, вдвое выше всадника, татары не могли стрелять через двор, надеясь сразить защитников у противоположной стены, и начали просто перебрасывать стрелы через стену, засыпая ими двор. Падая на излете сверху вниз, пехотная стрела с широким наконечником при попадании даже в обнаженное тело почти не втыкалась — так, на пару сантиметров, не более. Ребенка или козленка убить может, но взрослого человека — нет.
Зато, даже слегка задевая человека, такая стрела острыми краями рассекает одежду и оставляет длинные, долго кровоточащие раны. Попасть в столь малую мишень наугад почти невозможно — но каждый из двухсот татар выпускал по несколько стрел в минуту, и на усадьбу рушился самый настоящий железный дождь. Стрелы секли коров, насквозь пробивали, подсовали лошадей, ранили смердов.
— Прячьтесь, прячьтесь! — махал на них боярин, но к тому времени, когда каждый, из людей нашел себе убежище, несколько женщин оказались ранены, а один ребенок — убит. — У кого железного доспеха нет, прочь со стены! Пойдет на приступ, позову.
Панцирь и шлем самого Варлама, колонтарь Бажена и куяк Касьяна позволяли им не особо бояться «железного дождя», да еще пяток смердов оказались достаточно запасливы, чтобы сохранить в хозяйстве древнюю кольчугу или нашить сотню-другую железных пластин на суконную или кожаную куртку.
— Юля, уходи! Прячься!
— Отстань. — Женщина запалила фитиль, опробовала усовершенствованную пищаль, поводив стволом по кругу. Вроде, нигде не застревает, не заедает.
— Черт! — не выдержал боярин. — Вот ведьма! Касьян, закрой ее щитом!
Татарская орда пошла вокруг крепости на второй круг.
— Смерд! — спохватившись в последний момент, закричала Юля убегающему со стены бездоспешному мужику. — Шапку дай!
Она сунула шапку под приклад, прижала ее к плечу, повела стволом, наводя на мчащегося первым татарина. Нажала спуск. Вспышка на полке, огненная игла в сторону — место первого всадника уже заняла плотная толпа.
Б-бах! — пятьдесят картечин, разлетясь в широкий конус, пробили в конной массе широкую просеку. Мчащиеся позади не успели отреагировать, и их кони начали спотыкаться, кувыркаясь по уже лежащим телам. Задние налетали на передних, увеличивая общую свалку.
Варлам Батов любовался этим зрелищем не меньше минуты, потом спохватился:
— Важен, к левой пищали беги, фитиль поджигай! Я к правой встану.
Однако спешка была теперь вовсе ни к чему: татары прекратили свою гонку и отступили на холм. Хотя истинные потери от выстрела оказались смехотворны: пара убитых лошадей, да три раненых, один убитый и один раненый ногаец, плюс еще пятеро покалеченных в свалке коней и столько же — воинов, тем не менее, впечатление у врагов сложилось яркое и незабываемое. Оказаться жертвой нового залпа не хотел никто.
Пока татары приходили в себя. Юля забила в пищаль новый заряд и выглянула наружу. Там свежая сотня выстраивалась в два ряда на дистанции примерно двухсот саженей, словно собиралась устроить парад. Женщина хищно поводила стволом пищали, потом сплюнула: дробовики — а именно так начали называть подобное оружие в двадцатом веке — один черт дальше двухсот метров не бьют.
Татары натянули луки, метясь в чистое небо, пустили облако стрел, забарабанивших по стене. Две из них гулко стукнули в щит, который держал над боярыней Касьян. Все ясно — их решили засыпать стрелами с безопасного расстояния. А поскольку для хорошего выстрела издалека нужно и лук со всей силы натянуть, и прицелиться — степняки и стояли на месте, а не неслись вскачь.
— Ну, в эту игру мы тоже играть умеем, — отпустила Юля пищаль и натянула на правую руку двухпальцевую перчатку. Взяла лук, выбрала из колчан, стрелу с граненым наконечником. По стене дробно за стучала новая волна железного дождя — на это раз в щит никто не попал. — Итак, на стрелковый рубеж выходит заслуженный мастер спорта по стрельбе из лука, золотой медалист сразу трех первенств Советского Союза Юлия Батова.
Она, словно в очередной раз собираясь бороться за олимпийскую медаль, затаила дыхание, оттянула к себе кевларовую тетиву, зажимая комель стрелы между пальцами, а кончик направляя в грудь крупного татарина в кольчужном доспехе.
— Выстрел!
Татарин завалился набок и сполз с коня.
— Что же, на этот раз спортсменке удалось попасть в яблочко. Посмотрим, насколько стабильный результат дадут следующие попытки.
Касьян, забыв про сыплющиеся сверху стрелы, тоже припал к бойнице, с открытым ртом внимая комментариям барыни.
Второй жертвой Юля выбрала ногайца в вычурной, с наведенным поверх стали чернением и позолотой кирасе. Видимо, снял с какого-то рыцаря в набеге на Литву. Стрела вошла ему не в грудь, а в живот, легонько чиркнув лошади по шее. Татарин согнулся, не упал.
— Да-а, — покачала головой Юля, выбирая пука следующую стрелу. — Расслабилась спортсменка, потеряла выучку. Сказывается тихая семейная жизнь и отсутствие регулярных тренировок…
Глаза лучницы выбирали во вражеском строю других воинов в богатой одежде или доспехах. Раз носит доспех, а не вонючий халат — значит, мурза, командир, начальник. А вражеским командирам жить не следует. Нехорошо как-то.
После того, как один за другим из седел вывалилось шесть воинов почти с одинаковыми попаданиями — в середину груди, — татары не выдержали, повернули коней и торопливо умчались за холм. Они пришли сюда за добычей, а не за смертью, и не собирались стоять под прицелом хорошего стрелка.
Девлет-Гирей ничего не сказал, а только покосился на Менги-нукера. Раз уж решил не вмешиваться в командование, то не стоит и начинать. Но с его точки зрения, войску делать здесь было больше нечего: сено сожрано, трава еще не растет. Еще день — коней опять придется кормить одним зерном, а им такой пищи и так досталось с лихвой при переходе через степь. Маленькая русская крепость не стоит болезней в татарских табунах. К тому же, пока татары стоят здесь, весть об их появлении может умчаться вперед, русские попрячутся по чащам и крепостям, и набег не принесет добычи.
Кандидат физических наук Александр Тирц мало что смыслил в лошадях, и размышления его текли совсем в другом направлении. Он понял, что спокойно закидать себя стрелами русские не дадут и сдаваться не собираются. Бить тараном земляные стены — замятие долгое и бесперспективное. Особенно, если предварительно придется заваливать ров и прикрывать таранщиков стрелами — а русские умеют огрызаться, это они уже доказали. Приказать связать лестницы и штурмовать укрепление? Пока вяжут — день пройдет. К тому же, в крепости достаточно сил, чтобы надежно защитить угловые площадки. А если их не захватить, прежде чем ногайцы полезут на стены — каждый пищальный выстрел вдоль стены будет уносить к Аллаху по два десятка душ лезущих по лестницам воинов. Да татары и не полезут — не такие они дураки, чтобы ради пустой блажи хана помирать. Нет, крепость быстро не взять. А он не для того чуть не на себе пер степняков через грязь, чтобы теперь торчать несколько недель перед первым же укреплением. Его задача — дать татарам растечься по максимально большей территории, загнать смердов в леса и крепости, сорвать посевную. А крепость — рано или поздно все равно сдастся. Когда на Русь придет голод, когда крымский хан станет московским царем, а его вонючие ногайцы — воеводами древних городов, она непременно сдастся. И все ее обитатели станут турецкими рабами.
— Пора двигаться дальше, — негромко произнес Менги-нукер. — У нас слишком много дел, чтобы торчать перед каждым окопом.
— Пора, — с облегчением согласился татарский бей. — Нужно сегодня же послать конницу вперед, пока никто не спрятался. Обоз догонит потом.
Полусотни, еще только начавшие ощущать вкус настоящей добычи, получив долгожданный приказ устремились вперед, словно спущенные с поводка гончие собаки, унюхавшие след зайца. Их не остановила ни близость темноты, ни крепость Оскол, перекрывавшая дорогу на исконные русские земли. Они успели понять, что застали русских врасплох. Что те утеряли бдительность, привыкнув к спокойным весенним месяцам, и сейчас ездят по дорогам, пашут поля, возделывают сады, строят дома, балуются с детьми, не оглядываясь по сторонам, и беззащитны, как дикие поросята, отставшие от матерого секача.

* * *

Увидев, как татарские тысячи торопливо промчались мимо стен и скрылись за изгибом дороги, осажденные поначалу заподозрили некую хитрость. Однако, когда наутро, подгоняемые ударом плетей, новые невольники начали неумело собирать шатры, стало ясно, что усадьбе более ничто не угрожает.
Ногайцы деловито сворачивали и укладывали ковры, войлочные полотнища, привязывали к повозкам полон и скотину, запрягали коней, делая вид, что не видят крепости вообще. Хотя бы потому, что заметно подросший в числе повозок обоз охраняли пять сотен готовых к бою воинов — и не малому отряду из боярина и нескольких вооруженных смердов эту силу атаковать.
К полудню холм окончательно опустел, а обоз ускрипел по длинной дороге, ведущей на Москву.
— Неужели ушли? — не поверила столь легкой победе Юля.
— Да никуда они не делись, — хмуро мотнул головой Варлам. — Их дом там, на юге. А пошли они на север, дальше на Русь. Грабить. Может, Оскол взять попытаются. Отряды мелкие наверняка по дорога шастают, путника случайного ищут, али того, что затаившаяся девка какая высунется. Только отойди от усадьбы — наверняка сцапают.
— Так что же нам теперь делать? Взаперти жить?
— Уйдут же они отсюда, — пожал плечами боярин. — Через пару недель обязательно уйдут. A мы пока мелкие отряды, что возвращаться станут, бить начнем, али обозы или вестников, что из Крыма к армии поскачут, перехватывать.
Но Варлам еще не понимал, что степная война не похожа на правильные европейские войны, которые вели с дурными соседями приграничные северные пятины. Здесь нет коммуникаций, по которым снабжается ушедшая в глубь вражеской страны армия, нет линий связи или следящих за порядком патрулей! Степная армия врывается в атакуемые земли целиком не имея с родиной никакой пуповины. Она не пытается подчинить себе захваченные земли, навести на них свой порядок — она разоряет их, живет за счет врага, пожирая и истребляя, захватывая или портя все, до чего только может дотянуться. А когда накопленные хозяевами припасы заканчиваются — просто откатывается назад, смывая с собой, словно половодье, все ценное, что только могла найти.
Да, грабя и убивая, питаясь тем, что успела найти в чужих домах, татарская орда и вправду не могла удержаться в русских пределах больше двух-трех недель: пока на всех хватает найденных в деревенских домах и погребах мяса и солений, пока не кончился на сеновалах корм для коней. А также — пока не успело собраться в кулак или хотя бы в крупные отряды поместное ополчение, пока не отослала Москва на подмогу крепкое опричное войско. Но до тех пор, пока это не случилось — не пойдут по Изюмскому шляху ни в одну, ни в другую сторону никакие отряды и обозы.
Через день после ухода из-под Батово войско Девлет-Гирея появилось под Осколом. Оно не пыталось начать штурм, или хотя бы имитировать подготовку к нему. Оно просто стояло ввиду крепости, заставляя воеводу Шуйского непотребно ругаться, биться лбом в стены и царапать ногтями деревянные зубцы башен. Да, в его крепости стояли сто двадцать пушек и постоянно находилась сотня стрельцов. Но остальные три сотни как раз сейчас на своих наделах поднимали пашни! А полсотни витязей поместного ополчения, что вкруг выходили на службу в крепость, никак не могли разогнать осевшие вместе с обозом около тысячи нукеров и очистить дорогу. Теперь, даже если местные бояре захотят собраться в крепости — они рискуют нарваться на татарский заслон и погибнуть по одному.
Пятитысячная армия Девлет-Гирея растеклась, словно привидевшееся кухарке бояр Батовых черное половодье по огромному пространству между Доном, сеймом и истоками Оки, не доходя до Ельца, с его чересчур сильным гарнизоном. Врываясь в не ждущие беды деревни, они вязали молодых баб и их детей, рубили пахарей прямо на пашнях, хватали самые ценные из вещей, разбрасывая и портя все прочее, и торопливо мчались дальше, пока весть о грянувшей беде не успела обогнать летучие отряды.
Татарские тысячи дробились на сотни, а сотни — на полусотни, иногда и на десятки. Малые отряды уже не рисковали штурмовать далекие укрепленные усадьбы, ограничиваясь разграблением деревень и хуторов. Более того, теперь бояре, прослышав о появлении кучки разбойников, садились на коней и вместе с дворней мчались защищать свои вотчины от косоглазых станишников.
Отяжелевшие от добычи, ставшие неповоротливыми, словно обожравшийся возле зарезанного лося волк, ногайские полусотни начинали отползать назад к ставке бея, мечтая теперь только об одном: сохранить награбленное, в целости довезти домой. В то же время боярские отряды, пробираясь от усадьбы к усадьбе и разрастаясь, как снежный ком, стремились туда же. То здесь, то там на темных лесных тропах сталкивались лицом к лицу извечные враги и без колебаний кидались в сечу, складывая свои головы на безвестных тропах. Иногда защищающим обозы татарам удавалось вырубить небольшие дружины — и тогда для родичей и друзей неудачливые витязи навсегда оставались сгинувшими неведомо как и где. Порою свой конец находили в дебрях незваные сюда степняки — и получившие свободу пленники отнюдь не собирались сообщать далеким кочевьям, у какого болота прикопаны кости их сородичей.
Девлет-Гирей простоял напротив Оскола полторы недели, дожидаясь возвращения ушедших в стороны полусотен. И если первые пять дней прошли в тревожном ожидании, то, когда стали подходить первые, тяжело груженные обозы, бей с облегчением вздохнул и заметно оживился. Он даже пытался шутить с вечно хмурым Менги-нукером, но вместо улыбки каждый раз видел холодный, мрачный взгляд и умолкал. Он даже не спрашивал, куда каждое утро уезжает его калги-султан со своими телохранителями.
Алги-мурза тоже не очень понимал, что нужно странному русскому. Вот уже десятое утро они выезжали из ставки бея и отправлялись далеко в леса по одной из подходящих к Осколу троп. Посланец Кароки-мурзы мало интересовался брошенными деревнями, зато заворачивал едва не к каждому полю, каждой пашне, проверяя, что успели сделать местные смерды.
Однако на этот раз, спрыгнув с коня и ковырнув ногой черную борозду, русский заговорил:
— Смотри, свежая. — Он отломил ком земли, поднес к лицу, усмехнулся, отбросил. — Кто-то пахать пытался утром.
— И что из этого, Менги-нукер? — пожал плечами татарин. — Ну, не поймали одного из мужиков. В следующий раз поймаем.
— Нет, ты не понял, — усмехнулся русский. — Это поле кто-то пытался вспахать сегодня утром. Вспахать, несмотря на то, что здесь мы, татары. Что его могут поймать и уволочь на аркане в гребцы на султанские галеры. И все-таки рискнул. Время ушло, Алги-мурза, время. Он увидел, что не успевает посеяться в срок, и начал паниковать. Знает, что на зиму без хлеба останется. Хорошо! Кажется, этим годом русские наконец-то узнают, что значит недоедание.
— Мурза, путники на дороге.
Все одновременно повернули головы и увидели, как в указанном Гумером направлении за кустарником, еще не успевшим обрасти листьями, а потому по-зимнему прозрачным, мелькают три тени.
— Наши по трое не ездят, — понизил голос Алги-мурза, и глаза его блеснули алчностью. Он сделал указующий жест десятку своих воинов, и те двинулись наперерез. Когда до кустарника оставалось меньше сотни шагов, смысл таиться пропал, и татары, громко гикая, перешли в галоп, представляя себе страх смердов, неожиданно оказавшихся на пути степного отряда.
Неведомые всадники и вправду пустили коней вскачь, но не отворачивая в сторону, а торопясь к повороту тропы. Несколько мгновений скачки, и на поляну вырвались сразу трое бояр в полном вооружении: в доспехе, с рогатинами, щитами и саблями на поясах.
— Ур-ра! — заорали русские, опуская копья, и ринулись навстречу врагам.
— Едри твою мать! — издал незнакомый клич Менги-нукер, выхватил из ножен меч и кинулся в общую свалку, оставив Алги-мурзу гарцевать одного.
В первой же сшибке бояре напороли на рогатины по одному ногайцу, но крайний, еще безбородый юнец, сам при этом не удержался в седле, рухнул наземь, и его не дав подняться, тут же затоптали копытами. Впрочем, одного из топтавших достал другой воин, чиркнув ему кончиком сабли по загривку — по шее моментально хлынула кровь, — после чего начал азартно рубиться с Гумером, в первые же мгновения успев изрядно посечь десятнику халат. Третий русский вместо сабли схватился за топор, щитом откинул саблю ближнего воина, вогнал остро отточенный кусок железа ему под вскинутую руку, парировал удар соседа и тут же ткнул ему в лицо тупым концом рукояти.
В этот миг на него и налетел Менги-нукер, попытавшись с ходу раскроить боярина мечом пополам. Тот отклонился, пропустив рыцарский меч по нагрудным пластинам, метнул топор вперед. Послышался гулкий удар, из-за спины посланника Кароки-мурзы мелькнуло копье и пробило боярину плечо. Менги-нукер одновременно качнулся вперед и снизу вверх, вдоль груди в подбородок, сильным ударом вогнал меч последнему живому боярину, уже расправляющемуся с третьим нукером, глубоко в голову.
Сеча закончилась — действуя вонзившимся в плечо копьем как рычагом, раненого витязя свалили на землю и долго, сладострастно топтали, мстя за пережитые мгновения ужаса. Потом перевязали раненых — Гумера с двумя глубокими порезами и Гуззата со сломанным носом и несколькими выбитыми зубами; привязали пятерых убитых к седлам. Забрали трофеи — шесть боевых коней со всем снаряжением.
— Ты на себя когда-нибудь смотришь, Менги-нукер? — подъехал ближе Алги-мурза.
Тирц опустил глаза вниз, усмехнулся и выдернул засевший в кирасе топор. Потом засунул указательный палец в сквозную пробоину, пощупал кожаный поддоспешник с глубоким порезом. Получалось, что спасла его не кираса, и не поддоспешник, а пустой про межуток между кирасой и торсом — топор до ребер просто немного не достал.
Когда русский и изрядно поредевший отряд его телохранителей вернулся в ставку, Девлет-Гирей даже поднялся со своей любимой подушечки, чтобы поближе рассмотреть красноречивую пробоину на кирасе посланника султана.
— Вокруг ставки бродят отряды разбойников, — пояснил Менги-нукер. — Хотя все они должны быть связаны и стоять в загоне, ожидая отправки в Кафу, на невольничий рынок.
— К сожалению, всех не удается выловить никогда, — вернулся на свое место бей. — Скоро негодяев станет еще больше. Отсюда до Ельца четыре конных перехода. Если туда отправился гонец, и если они снарядят рать за два дня, она вот-вот должна подойти. Ты хочешь дать ей сражение?
— Сражение? — приподнял брови Менги-нукер. — Много чести! Зачем, если лет через пять все эти бояре и князья сами станут проситься к нам в рабство?
— Почти все ушедшие по здешним волостям отряды вернулись, — мягко намекнул Девлет-Гирей. — Больше здесь брать нечего.
— Да-да, — кивнул русский, думы которого опять перекинулись на что-то еще. — Нужно сворачивать лагерь и завтра с утра уходить. Мы добились всего, чего хотели.

* * *

Наблюдать то, как татарская орда уходит назад, в успевшую подсохнуть и зазеленеть степь, оказалось для обитателей усадьбы куда более тягостной мукой, нежели отбивать атаки на свои стены. Под стенами, на расстоянии полета стрелы, тащились телеги, нагруженные подушками и одеялами, что еще помнили тепло прежних хозяев, полотенцами, вышитыми кем-то с любовью и старанием, чеканными подносами и резными шкатулками.
Но еще ужаснее были вереницы невольников. Еще недавно свободных людей — крепостных, ремесленников, коробейников, — а ныне рабов чужой прихоти и корысти. Они тянулись за повозками, привязанные за шеи или за руки, ссутулив плечи и глядя в землю перед собой.
Смерды и их жены, подворники, боярин с боярыней толпились на стенах, наблюдая это зрелище — и ничего не могли сделать! Потому, что охраняли награбленное степняки с такой же яростью и отвагой, с какой дворовый пес стережет свою миску. Они двигались вдоль обоза отрядами по полторы-две сотни всадников и зорко смотрели по сторонам. Защитники усадьбы сознавали свое бессилие, их сердце обливалось кровью — но они смотрели и смотрели, не отрывая глаз.
Время от времени от отрядов отделялись лихие воины, описывали круги, крича:
— Сдавайтесь, русские! Нет больше вашей Московии! Вся за обозами бежит! Сдавайтесь, вы последние остались! Сдавайтесь, все равно помощи не будет!
Потом всадники уносились, появлялись новые отряды.

* * *

Штурмовать усадьбу никто более не собирался. Да и какой безумец полезет под стрелы и картечь, если здесь, рядом, уже трясется полная арба всякого добра? А вдруг погибнешь? Не-ет, теперь каждый ногаец тщательно берег свою жизнь и держался от стены заметно дальше, нежели способна долететь меткая арбалетная стрела.
Татары шли почти полных два дня, а потом наступила тишина.

* * *

Пока не очень веря, что самый ужас остался позади, люди провели за крепкими стенами еще две ночи и день, и только после этого отправились смотреть — в что же превратились их дома после набега.
Варлам тоже поднялся в седло, забрав с собой Бажена и Касьяна, и умчался узнавать, как устояли братья. Вернулся через четыре дня, привезя самые дурные вести. Оказывается, в соседнем поместье, послать в которое вестника Юля не догадалась, а на поднятую у соседей тревогу внимания никто не обратил, татары выгнали из деревень едва не половину народа, усадьбу взяли штурмом, а всех находящихся в ней — перебили. Вместе со всеми погиб и один из младших Варламовых братьев Сергей.
У Анастасия усадьбу тоже взяли — но сам он с дворней укрылся в доме, отбивался до вечера, а потом выбрался через окно и прорвался через начавших праздник нехристей, потеряв всего одного человека.
Григорий, каким-то нутром почуявший у соседей неладное, успел собрать в усадьбу большую часть смердов, и они отбились. Отвечали стрелами на стрелы, перебив у начавших было атаку татар два десятка коней — они так и остались валяться вокруг частокола. Ворогов, что пытались таранить ворота, забросали копьями, сулицами да стрелами. И татары ушли.
Бог охранил младшенького, Николая: его усадьбу каким-то чудом вовсе не нашли.
К полудню следующего дня к воротам Варламовской усадьбы подошли четверо смердов, громко постучались в открытые ворота, вошли во двор и опять же громко спросили:
— Где барин наш, Варлам Евдокимович?
— Стряслось что-то у мужиков, коли делегацией пришли, — сообразил как раз обедавший Батов, отставил миску, схватил свою шапку — да не обычную, подбитую соболем. На плечи накинул ярко-синий бобровый налатник. Расправив плечи, вышел на крыльцо. Юля, так же почуявшая неладное, прихватила из угла кухни топор.
— Здравствуй, свет наш, Варлам Евдокимович, — дружно поклонились смерды, скинув шапки.
— И вам здоровия, православные, — приложил руку к груди и слегка поклонился в ответ Батов.
— Собрались мы тут с мужиками, — начал самый высокий из них, черные волосы на голове которого изрядно разбавляла проседь. — Обсудили миром беду недавнюю. И порешили: все серебро, коней и скот, что давал ты за работу на усадьбе твоей по зиме, назад тебе возвернуть. От поблажек, тобой обещанных, отказаться. Потому, как делом своим ты животы наши, детей наших от смерти лютой и неволи уберег.
— Благодарю вас, православные, за почет и уважение, — перекрестился боярин, приложил руку к груди и поклонился снова. На этот раз по-настоящему, в пояс. Юля еле заметно отодвинулась и кинула топор за спину, в дом. — Отданное назад приму. В Оскол отправлю, прикажу на порох и жребий поменять. А коли воевода даст, то и пищалей куплю. Пушку попрошу, но даст ли, не знаю. А еще мыслю, навес потребно дощатый над стеной сделать, от стрел.
— С навесом подмогнем, боярин, — ответил за всех тот, что с проседью. — Как отсеемся, сами и придем.
— Что сеять-то станете? — вздохнул Варлам. — Время-то упущено.
— Гречиху посеем, — подал голос стоявший позади всех мужик. — Она не в пример быстрее зреет.
— А семена есть?
— Есть, есть барин, — закивали сразу все, широко крестясь. — Боярыня Юлия упредила, так все успели в тайник схоронить. Не нашел татар, не смог.
— Репу еще я поле засеял. — Мужик с проседью окончательно расслабился и нахлобучил шапку обратно на голову. — Ее с середины лета ужо дергать можно. И парить, и варить, и печь, и квас варить, и вино ставить. И самому поесть, и лошадку побаловать. Капусты угол засеял, моркови. Не пропадем, боярин. Зря татарин старается.

* * *

Кароки-мурза, тяжело дыша, вышел с женской половины, направился к бассейну, ополоснул лицо, после чего медленно поднялся на второй этаж и двинулся вдоль балкона к угловой комнате. Благословен будь великий и мудрый ученый Кинди Дбу Юсуф Якуб бен Исхак, придумавший ставить башни над комнатами раздумий. Благодаря этой башне, принимавшей на себя жаркий удар солнечных лучей, здесь, на коврах и подушках у его любимого каирского столика всегда царила приятная прохлада и уют.
— Фейха! — крикнул он, и несколько минут расплачивался за этот крик тяжелой одышкой. — Фейха, свари мне кофе и принеси виноград.
Хозяин дома покосился на два свитка, с самого утра лежавшие на столе, но решил еще немного подождать. Разве можно читать письма, если при этом в комнате не пахнет крепким арабским кофе и его нельзя закусить парой ягод скороспелого черного винограда?
Наконец невольница принесла ему кувшин и маленькую серебряную чашечку новгородской работы. Да, Новгород. Там много серебра, и оно довольно дешево. Интересно, откуда оно берется в этих холодных местах? Путешественники рассказывают, никаких рудников там нет. Впрочем, неважно. Границы османской империи еще не скоро доберутся до этих краев, вот тогда настанет время думать и о Новгородском серебре.
Он наполнил чашку черным крепчайшим кофе, повел носом, улыбнулся, взял первое послание и откинулся на подушки.
Ага, Алги-мурза. Пишет, что доставил русского в целости и сохранности, сходил с ним в поход… Теперь Менги-нукера здесь любят и уважают… Старый хитрец! Намекает на то, что посланнику ничто не угрожает и он, Алги-мурза, может благополучно уехать назад в свое кочевье. Нет, этого намека мы пока не поймем. Пусть сидит рядом и присматривает и за русским, и за татарами. Еще неизвестно, кого нужно опасаться больше.
Кароки-мурза уронил письмо на пол и потянулся за вторым. Это кто? О, Аллах, это Девлет-Гирей! Хвалит мудрость султана. Долго и тщательно. Это хорошо. Уважение к султану — очень важная черта в подданном. Теперь хвалит себя. Как отважно сходил в поход, сколько взял добычи, пленников, сколько потерял людей. Пожалуй, тут действительно есть чем гордиться. Посылает в подарок пятерых мальчиков. Тоже приятно. Только почему он пишет это письмо ему, а не Сахыб-Гирею? А-а-а… Мурза негромко рассмеялся. Сахыб-Гирей похвалит Девлета, а потом похвастается султану своим новым успехом. А он, султанский наместник, напишет султану именно про Девлета, и вся слава достанется не хану, а самому бею.
Кароки-мурза наконец-то протянул руку за чашкой и сделал первый глоток.
Что же, пожалуй, именно так он и сделает. Ведь Девлет, хотя он этого пока и не понимает, нужен ему не меньше, чем он сам Девлету.
Опытный мурза, сын и внук подданных султана, с рождения преданно служивших Великолепной Порте, и далеко не всегда в условиях, вообще допускающих подобное служение, задумался.
Да, пятеро мальчиков — это хорошо. Это подарок, который не стыдно преподнести султану. Разумеется, именно так он и сделает: пусть янычарский корпус Оттоманской империи и насчитывает больше ста тысяч вышколенных воинов, Сулейман Великолепный, да продлит Аллах его годы, никогда не откажется добавить к ним еще пятерых бойцов. А вот с докладом о победе получается не совсем красиво. Он может сколько угодно раз упоминать, что, встревоженный ростом сил Московского княжества и бездействием Бахчисарая, он побудил к активным действиям ханского племянника, что Девлет-Гирей уже успел добиться первых побед, но… Но что значит для великого султана весть о нескольких взятых, а потом брошенных крепостях, либо о почти тысяче захваченных невольников? Да у него в гареме одних наложниц вдвое больше! Он в день распоряжается десятками тысяч жизней, решая судьбы мелких европейских стран и великих восточных держав! Победа, если не удастся описать ее достаточно убедительно, быстро перестает быть победой…
Кароки-мурза сделал еще два глотка, потом кряхтя поднялся:
— Фейха! Коврик на дорожку положи!
Он спустился вниз, тщательно омылся из бассейна — как же без этого перед намазом? Потом опустился на колени и качнулся вперед, едва не ударившись лбом:
— Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его. Велики дела Господа, бесконечна милость и мудрость его. Сила его дивит воображение смертных, а кары его поражают ужасом неверных… Велик Аллах, деяния его велики и поражают воображение неверных. Аллах велик, и восхищаются его деяниями обитатели подлунного мира… Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его.
Кароки-мурза с облегчением поднялся. Воистину: если чувствуешь, что разум твой слаб, обратись к Богу, и мудрость его снизойдет на тебя! Аллах велик, и восхищаются его деяниями… Действительно, зачем перечислять невольников, мужчин, баб и детей? Полон должен быть несчитанным и поражать случайных встречных своим числом.
Мурза поднялся в комнату, соседнюю с комнатой раздумий, открыл ключом хитрый генуэзский замок, потом замок сундука и принялся рыться в ворохе долговых расписок. Ага, вот она. Хозяин дома развернул свиток и пробежал глазами бумагу:
«Я, проживающий в Ор-Копе подданный великого султана, меняла и торговец Ахмед Барак взял у досточтимого Кароки-мурзы сто восемьдесят золотых алтунов под залог своей лавки и своего дома. Все деньги обязуюсь вернуть до великого хиджра девятьсот тридцать третьего года».
Красивая витиеватая подпись, число. Что поделать. Коран запрещает давать деньги в рост, поэтому в следующем году он получит с менялы столько же золотых, на сколько написано заимное письмо. Правда, перекопский еврей, которому не хватало денег на покупку невольников после Молдавского похода великого султана, взял долг не золотом, а рабами. За которых Кароки-мурза заплатил сто двадцать один золотой. Но это уже не так важно. Важно, что пленников стало так много, что у торговцев не хватает на них денег.
Кароки-мурза прищурился, представляя себе строки, которые напишет в письме Сулейману Великолепному:

«А пленников они пригнали так много, что перекопские торговцы потратили на них все свое золото, и его не хватило. А один из менял, видя нескончаемые вереницы пленников, изумленно спрашивал: „Да остались ли еще люди в той стране?“»

Так весть о новой победе станет выглядеть куда ярче. А что касается пленников — то вереницы их действительно длинны, менялы влезают в долги, чему свидетельством эта расписка, и наместника Балык-Каи никто никогда не сможет обвинить во лжи.

Глава 2. Ифрит

Нукер Гуззат вернулся из Балык-Каи без всякого ответа, и Алги-мурза разочарованно отмахнулся от него, словно от надоедливого слепня. Это значило, что его бей не отменяет своего приказа охранять русского и не разрешает вернуться в кочевье. И ему придется еще несколько месяцев торчать в ставке ногайского бея, ожидая осени.
Да, конечно, тяжелый весенний поход принес хорошую добычу, и тут он на Менги-нукера не в обиде. И есть надежда, что обещанный осенний набег тоже окажется не пустым. Но между этими двумя походами пролегал путь в жаркое, иссушающее, зажаривающее живьем лето.
Алги-мурза с тоской вспомнил безумного русского, который разгуливал из-за жары в одних тонких, похожих на женские шаровары, шелковых штанах, хорошо помогающих от чесотки, и такой же тонкой шелковой рубахе. Этому, обуянному шайтаном ненавистному иноземцу настолько безразличны все правила приличия, что над ним никто даже не пытается насмехаться. А вот ему, мурзе древнего богатого рода, показаться на людях без двух дорогих халатов, надетых один поверх другого — это просто позор. Настоящий позор — как бы при этом ни пекло солнце.
Он потянулся было к пиале с кумысом, потом остановился. Сегодня опять будет праздник у ставшего веселым и хлебосольным Девлет-Гирея. Не стоит наливаться кумысом раньше времени — а то слишком рано придется убегать от дастархана.
Да, похоже он застрял при Гирей-бее надолго, очень надолго. Алги-мурза поднялся, опоясался саблей, покосился на свисающий с пояса нож. Надо наточить. А то притупился каждый день баранину резать.
Обед у бея проходил, как всегда: неспешное распределение блюд с разделанным по всем правилам жеребенком, кувшины с теплым кумысом, неуклюже пытающиеся танцевать голые полонянки, уже давно не вызывающие никакого вожделения.
Алги-мурза вспомнил ненавидяще-страстную Дашу, и ее обещание наложить на себя руки, если он уедет. Интересно, выполнила или нет? Он едва не рассмеялся. Конечно же, нет! Сидит сейчас в отдельной кибитке и радуется тому, что попала в плен, а не живет сейчас в какой-нибудь грязной избе со вшивым бородатым мужем.
Ему неожиданно страшно захотелось стиснуть ее грудь, вжать в мягкий ковер, смотреть на приоткрытые в сладком стоне губы, увидеть покорно раздвинутыe колени. Он вздохнул, пропустив мимо ушей очередную шутку Девлета. В самом деле, раз уж он тут застрял, то сколько можно жить в гостевом шатре бея?
Пора послать Гумера за своими. Отослать Фехуле — и только ей — подарки и вызвать к себе Дашу. И еще какую-нибудь жену, чтобы старшая не взревновала. Например, курносую татарочку Зульфию.
Решив так, мурза с облегчением выпил полную чашу кумыса, с улыбкой посмотрел на старающихся угодить хозяевам голых русских девок, а потом отрезал себе еще ломоть сочного молодого мяса и отправил в рот.
— Осенью мы пойдем уже не пятью, а пятнадцатью тысячами! — разгорячившись, обещал Гирей. — Мы возьмем Оскол и Елец. Русские будут сами стоять вдоль дорог и протягивать руки, чтобы их связали!
— Великий бей! — Полог откинулся и внутрь вбежал татарин в синем халате. — Великий бей, страшна опасность грозит тебе в твоей ставке.
Алги-мурза узнал того неуклюжего главу рода, что перед началом весеннего набега попытался перечить Гирею, а во время трудного перехода допустил в своей полусотне бунт и был слегка помят и извозюкан в грязи русским. Допустив две такие оплошности, сам Алги-мурза не рискнул бы попадаться на глаза бею лет пять. А этот — прибегает сам. Значит, он еще и сильно глуп.
Впрочем, обращение «великий» Девлету понравилось, и он не приказал немедленно выбросить незваного гостя вон.
— Заботясь о жизни и здоровье твоем, приказал я нашей шаманке гадать на тебя, здоровье твое и врагов твоих, великий Гирей-бей. На ближних к тебе людей, что темные мысли могут носить.
Татары заинтересованно притихли. Уж слишком скучны стали последние недели, чтобы упустить возможность внести в жизнь некое разнообразие. Чья-то родовая шаманка учуяла заговор против бея Девлета! Интересно, в кого собирается ткнуть пальцем этот мурза?
— Она мучилась три дня и три ночи, разговаривая с духами, она перенесла страшные муки, но смогла пробиться через колдовскую завесу и найти главного твоего врага. Она нашла существо, пришедшее к тебе не от живых, а от мертвых, родившееся в небытии и пришедшее, чтобы погубить тебя, детей и родичей твоих, погубить всю страну нашу и превратить могучее Крымское ханство в бесплодную пустыню. Истинно так, и правда эта вопиет душами предков наших, глазами древних наших Богов и болью нашей земли.
Мурза перевел дух, подошел к Менги-нукеру и ткнул пальцем ему в лицо:
— Это существо не человек, мой любимый Девлет-Гирей. Это ифрит. Ифрит злобный и страшный, надевший маску мужчины, чтобы принести тебе и всем нашим родам неминуемую погибель. Это ифрит!
— Вот видишь, к чему приводит твое воздержание, Менги-нукер, — покачал головой Девлет. — Сколько раз я предлагал тебе в подарок невольниц, а ты отказывался. Теперь тебя перестали считать мужчиной.
Большой бейский шатер едва не подпрыгнул от дружного хохота. Татары раскачивались вперед-назад, роняли ножи и куски мяса, расплескивали кумыс и утирали слезы.
— Это ифрит, сородичи, — бестолково закружился мурза. — Истинно клянусь вам, это ифрит! Он погубит вас! Погубит вас всех.
Но гости бея хохотали и хохотали, не в силах остановиться. Прошло не меньше часа, прежде чем они наконец, успокоились, вытерли глаза, просморкались и смогли опять спокойно понимать чьи-то слова и ступки.
— Умоляю тебя, Гирей-бей, — опустился на колени мурза. — Поверь мне, бей. Наша шаманка еще ни разу не ошибалась. Этот ифрит приведет нашу степь к погибели, он обезлюдит ее и отдаст на поругание неверным.
— А ты знаешь, что сегодня счастливейший день в твоей судьбе, мурза? — негромко поинтересовался русский.
Степняк покосился на него, потом снова повернулся к Девлету:
— Умоляю, бей. Изгони его! Спаси себя и нас спаси от его злобы наших нерожденных детей.
— Сегодня самый счастливый твой день, — поднялся со своего места русский и шагнул к нему, — ибо ты можешь прославиться в веках.
— Великий бей! — Татарин попятился, подняло на ноги.
— Ты можешь прославиться в веках как воин, убивший настоящего ифрита. — Русский подступал к мурзе, сверля его холодным, как многовековой лед, взглядом. — Вот он я, перед тобой. Если я ифрит, то почему бы тебе, правоверному, не зарубить меня?
Алги-мурза вспомнил, как немногим более полугода назад он так же имел глупость попытаться напугать этого безумца, и оказался перед ним один на один, без всякой поддержки тех, кого считал сородичами и друзьями. И сабля в руке в тот миг отнюдь не казалась смертоносным оружием.
— Ну же, подойди ко мне и убей меня, проклятье Крымского ханства и твоей степи. Ведь я же злобный и ужасный ифрит, ты забыл?
Мурза, судорожно сглатывая, продолжал пятиться.
— Может, ты боишься, что у ифрита есть оружие? Тогда я его сниму. — Русский и вправду расстегнул ремень и сбросил на ковры меч. — Ну же, иди сюда и убей меня. Может, ты боишься, что на мне непробиваемая одежда? Хорошо, ее я тоже сниму.
Менги-нукер и вправду обнажился полностью. Алги-мурза даже разглядел на его плече синюю, въевшуюся в кожу надпись с очень похожими на московские буквами: «Не забуду ЛГУ», но это мало походило на каббалистику или персидские заклинания.
— Где твое желание уничтожить ифрита, правоверный? — Русский сцапал степняка за горло огромной ладонью и подтянул к себе. — Ты собираешься убивать меня, или нет?
Алги-мурза поморщился. Глупый хозяин мелкого рода выбрал неудачное время для сведения своих счетов с султанским посланником. Время, когда только что закончился один удачный набег и все с вожделением ждут нового. Сейчас самый последний нукер скорее заступится за неверного, приносящего удачу, нежели за самого близкого сородича.
— Ты что-то хотел сказать, любимец колдуний? — Русский приподнял мурзу над землей, а потом разжал руку, уронив его вниз.
— Я ошибся, — прохрипел перепуганный татарин — Ты не ифрит.
— Ты ошибся, или колдунья? — наклонился Менги-нукер к самому его лицу.
— Ш-шаманка ошиблась, — попятился побледневший степняк, который никак не ожидал, что его оставят один на один с носителем Зла. — Ты не ифрит.
— Не слышу! — рявкнул русский, и несчастный захрипел во весь голос:
— Шаманка ошиблась!
— А зачем тебе шаманки, которые ошибаются? — осклабился ифрит. — Отдай ее мне!
— Но она… Родовая… От бабки к внучке…
— Я не понял, — склонил голову набок русский.
— Она сказала правду?
— Нет! — испугался мурза. — Она соврала!
— Тогда зачем она тебе нужна? — Менги-нукер взял степняка за пояс и поднял до уровня своей груди.
— Отдай ее мне!
— Она… — еще пытался спорить степняк, неуклюже болтаясь в воздухе. — Она родовая…
Русский разжал руку и склонился над рухнувшим татарином:
— Отдашь?!
— Менги-нукер хочет доказать шаманке, что он мужчина, — рассмеялся Девлет-Гирей, и гости поддержали его шутку новым взрывом хохота.
— Отдашь? — Русский присел рядом с мурзой, словно случайно направив локоть вниз, и от страшного удара у того едва не затрещали ребра, а перед глазами поплыли круги. — Отдашь?
— Отдам…
— Прости меня, хан. — Русский выпрямился и повернулся к Гирею. — Но степь велика, и шаманка может в ней заблудиться. Пошли с нашим гостем пару сотен людей. Пусть они проводят его до кочевья и привезут сюда подаренную мне колдунью.
— Менги-нукер очень хочет доказать шаманке, что он мужчина, — опять засмеялся Девлет и хлопнул в ладоши. — Эй, нукеры! Пусть первая сотня моих телохранителей поедет вместе с мурзой и привезет сюда их родовую знахарку.

* * *

Шаманкой оказалась чумазая, невероятно лохматая женщина с обилием колтунов в волосах. Один из нукеров Девлет-Гирея, подскакав к небольшому гостевому шатру, выделенному беем Менги-нукеру, скинул ее с седла и помчался дальше. Собственность русского поднялась на четвереньки и надолго встала в ой позе, очумело тряся головой. Одета она была в обычный татарский халат — грязный, со множеством подпалин. Из-под халата проглядывали такие грязные шаровары из толстой шерсти, если не вовсе войлочные, того же цвета ступни слегка прикрывались сандалиями с подметкой из толстой кожи.
— Здравствуй, — кивнул Тирц, когда она поднялась на ноги. — Я и есть ифрит.
Он ухватил шаманку за ворот и со всей силы швырнул в шатер. Потом шагнул следом.
— А-а-а, — завыла та, поднимаясь на четвереньки, и совершенно по-обезьяньи запрыгала по ту сторону очага. Кинулась к выходу, надеясь проскочить мимо ифрита, но Тирц успел выбросить вбок ногу, попал ступней в живот. Колдунья сложилась пополам скрючилась на полу.
— Ну что, — склонился над ней русский и брезгливо поморщился: — Фу, да от тебя воняет! Нет, своем доме я подобной вони не допущу…
Он выхватил меч, опустил его невольнице на затылок. Та, попытавшись выпрямиться и отдышаться, хрипло заскулила, попыталась отползти, но кандидат физических наук успел просунуть меч ей за шиворот и рванул его вверх. Ткань с шелестом поползла в стороны.
— Ну, — Тирц поднял ее за грудки, дернул к себе, срывая одежду, потом перевернул и вытряхнул из штанов, ногой сгреб свалившиеся тряпки в холодный очаг.
— Не смей меня трогать! — зашипела колдунья. — Я вызову духов ночной крови, я выманю степных крикс, я нашлю на тебя земляных и травяных демонов…
Тирц опять наклонился к самому ее лицу, едва не коснувшись кончика ее носа своим и тихо, злорадно разрешил:
— Вызывай.
Потом схватил скрючившуюся и шарящую по телу руками шаманку за голень, поднял на полусогнутую руку, словно нес за уши пойманного зайца, прошествовал к широкой поильне, в которую начерпывали из неглубокого колодца воду для скота, и швырнул туда. Вода шумно плеснулась через края на землю, весело загоготали собравшиеся нукеры и мурзы, которые примерно такого представления и ожидали.
— Ну вот, — добродушно покачал головой Дев-лет-Гирей. — Менги-нукер изгадил весь колодец. Теперь придется откочевывать к реке.
Шаманка, с шумом отфыркиваясь, вынырнула наружу, но Тирц запустил пальцы в ее спутанные волосы и снова с головой макнул в воду:
— Умывайся, умывайся, — потом зачерпнул со дна песок и принялся безжалостно натирать им тело ведьмы. Ты выла и металась, вздымая тучи брызг и вызывая у зрителей взрывы жизнерадостного хохота.
— Ничего-ничего, — утешил ее Гирей. — Менги-нукер еще не начал тебе доказывать, что он мужчина. Вот тогда ты получишь настоящее удовольствие.
— Шерсть сбилась, — за волосы приподнял шаманку над водой Тирц. — Ножниц ни у кого нет?
— Фатхи! — оглянулся бей. — Овечьи ножницы принеси.
Вскоре подбежавший татарин под ободряющие выкрики окружающих наголо остриг знахарку, и Тирц, опять поймав ее голень, поднял и несколько раз макнул шаманку в воду, смывая остатки грязи. После чего отнес к шатру и, широко размахнувшись, швырнул внутрь.
— Фатхи, — довольный увиденным зрелищем, подозвал татарина Девлет-Гирей. — Прикажи невольникам вылить воду и набрать свежей. И пусть Менги-нукеру утром принесут хорошие женские атласные шаровары и шитую кофту. Не все же он ее голышом держать станет.
Шаманка же, упав на ковры, опять на четвереньках побежала к очагу, принялась торопливо рыться в вещах:
— Амулет, амулет… Вот он! — Она торжествующе вскочила, выпрямилась во весь рост и выставила навстречу ифриту маленькую каменную фигурку сидящей, поджав ноги, жирной, грудастой бабы.
Сейчас, обнаженная, отмытая и избавленная от колтунов, она выглядела уже не безобразным чудовищем без пола и возраста, а нормальной, разве чуть полноватой, женщиной лет двадцати пяти с широкими бедрами, развитой грудью, алыми соблазнительными губами, вздернутым небольшим носиком, иссиня-черными бровями и миндалевидными зелеными глазами. В общем, с нормальной фигурой и смазливым личиком.
— Все! — торжествующе заявила она. — Теперь ты уже не сможешь ко мне подойти!
— Ага, — ухмыльнулся Тирц. — Зачихаюсь до смерти.
Он взял ее руку в свою, легко вывернул, вынудив шаманку наклониться и повернуться к нему спиной, потом забрал амулет и дал легкого пинка в розовый голый зад. Поднес безделушку к глазам, покачал головой:
— Что-то типа «великой матери»?
— Сейчас ты сгоришь в демоническом пламени, — не очень уверенно предсказала съежившаяся у стены колдунья.
— У твоей «матери» сдохла зажигалка. — Тирц отбросил амулет обратно в грязное тряпье. — А теперь ответь, как ты узнала, что я ифрит?
— Ты ифрит? — Похоже, шаманка не была уверена в своем прорицании до конца.
— Нет, но это неважно. Как?
— Я прошла дорогой меча между морем и скалой и встретила прародительницу рода. Она мне и сказала.
— Что за бред? Какая скала, какое море?
— Я… Когда я камлаю… Мне приходится пройти по острому лезвию между морем и горами. Если я не оступлюсь, меня встречает прародительница. Она дает советы, рассказывает интересные вещи и отвечает на вопросы. Она сказала, что ты пришел из мира нерожденных в мир мертвых. Что ты не человек и явился в мир всего год назад. И что ты принесешь смерть нашему роду, всем родам степи и обезлюдишь наши земли на долгие века.
— Она тебе, что, фотографию мою показывала?
Колдунья нервно вздрогнула, неуверенно кивнув.
— Она подробно описала, и наш мурза тебя узнал.
— Вот как? — Тирц хмыкнул, прошелся по шатру, задумчиво почесывая нос. Оглянулся на женщину. Осклабился: — А что она про тебя сказала, ведьма? Я тебя убью?
— Нет.
— Тогда чего ты жмешься, словно тебя к виселице приговорили?
— Она сказала, что я стану рабой ифрита и рожу ему детей.
— Твоя прародительница слишком много воображает, — хмыкнул Тирц. — Нужна ты мне… как пьяной козе зонтик. Интересно, что она скажет, если сейчас я сверну тебе шею?
— Ты не можешь этого сделать. Прародительница этого не говорила.
Тирц хмыкнул, шагнул к ней.
— Не-ет!!!
— Да, — остановился он. — Я могу сделать с тобой все, что захочу, чтобы там ни говорила твоя прародительница. Или не делать. Но если я тебя убью как я узнаю, что ответит на это твоя… эта самая.
Шаманка облегченно перевела дух.
— Разожги огонь, — неожиданно поморщился Тирц. — И сожги эту помойку! Не могу, воняет.
— А в чем я стану ходить?
— Ни в чем! Обойдешься. Делай, что приказано.
Осторожно, на корточках, стараясь все-таки прикрывать свои прелести, шаманка подобралась к костру, покопалась в своем тряпье, высекла огонь. Вскоре от насквозь просаленной за долгие годы одежды наверх, к отверстию в верхушке шатра, повалил густой черный дым. Правда, вскоре чернота иссякла, и над одеждой, приваленной сверху горстью катышков песочного цвета, заплясали голубые языки пламени.
— Интересно, — задумчиво произнес Тирц, — а про то, что тебя станут жечь каленым железом, тебя не предупреждали?
— Нет, — мотнула головой татарка.
— Сейчас, — довольно кивнул русский. — Сейчас узнаешь…
Он подошел к очагу, пошарил вокруг. Чертыхнулся.
— Блин, ни одной железяки. Ничего, я тебе сейчас на живот углей насыплю. Ложись.
— Не надо. Не надо, умоляю… — Однако приказ шаманка выполнила, зажмурившись от страха.
Тирц присел рядом, немного подумал, а потом положил ей на живот свою ладонь.
— А-а-а!!!
— Чего орешь, дура? Заткнись. Я хотел спросить: твоя прародительница тебя любит?
— Да, ифрит. Ведь она наша общая мать…
— И она не захочет, чтобы я начал выполнять свои угрозы?
На этот раз колдунья промолчала.
— Значит так, ведьма. Я хочу, чтобы ты спросила: сколько ифритов, подобных мне, в вашем мире, где они сейчас, что делают и где живет самый ближайший? Так что давай, отправляйся по лезвию ножа к своей праматери, и подробненько ее расспроси.
— Я так не могу, — мотнула головой шаманка. — Мне нужно собрать травы и грибы. Часть из них высушить, некоторые замочить в кобыльем молоке на восемнадцать дней…
— Ско-олько?
— В-восемнадцать…
— У тебя что, запаса нет?
— Я не делала, — мотнула головой колдунья.
— Почему?
— Так ведь прародительница предупредила, что я все равно скоро стану рабой ифрита.
— Тьфу ты, едрит твою мать! — Тирц прошелся по коврам. — А она не говорила, что ты сможешь сбежать, пока собираешь травы?
— Нет, ифрит…
— И правильно. Потому что я сам за тобой послежу.

* * *

В короткой, шитой алой и золотой нитью, суконной курточке, закрывающей только ребра и застегивающейся на груди единственным крючком, и светло-бежевых атласных шароварах невольница казалась, скорее, танцовщицей из стриптиз-клуба, нежели колдуньей. Да и компоненты для своего чародейства она выбрала весьма необычные: степные грибы оказались обыкновенными шампиньонами, трава, большей частью, — щавелем. Правда, имелись и незнакомые кандидату физических наук травки — но в относительно малом количестве.
Часть собранного сена шаманка посушила, кое-что забросила в молоко вместе с пленками грибов — сами шампиньоны съела. Потом долго колдовала над кувшином, постоянно таская его из одного места в другое, ставя то в тень, то на солнце, припевая над ним какие-то молитвы или заклинания. Впрочем, как подозревал Тирц, она просто соблюдала тепловой режим, не давая зелью сильно перегреться или остыть.
По прошествии восемнадцати дней она заварила в небольшой глиняной пиале кипятком сушеные растения, выдержала почти до обеда, потом выпила настой и принялась разжигать огонь. Потом, постоянно ловя глазом пламя, начала кружиться, тихонько себе подвывая.
Тирц кинул у входного полога несколько подушек и развалился на них, с интересом наблюдая за зрелищем.
Она кружилась все быстрее и быстрее, и у русского уже у самого начала кружиться голова, и он начал терять счет времени. Лишь голова колдуньи с прикованным к огню взглядом казалась словно насаженной на кол.
— А-а-а! — Она внезапно упала, распластавшись на коврах и тяжело дыша.
Александр дернулся было помочь, но вовремя спохватился — а вдруг это часть ритуала?
Шаманка пролежала минут пять, потом зашевелилась, поднялась во весь рост. Постояла. Уверенной походкой дошла до ифрита и села рядом.
— И что сказала прародительница? — поинтересовался он.
— Разве ты не знаешь? — удивилась женщина. — Я еще не входила в земли духов, я лишь постучалась в дверь. Когда дверь откроется, духи позовут.
— Интересная технология, — зевнул ифрит. — Долго ждать?
— Нет. Меня зовут всегда. Бабка рассказывала, когда шаманка стареет, духи начинают звать ее не каждый раз, а все реже и реже. Нужно успеть передать умение внучке, иначе дверь может закрыться навсегда, и род навсегда забудет дорогу к прародительнице.
— Оказывается, даже духи любят баб помоложе. — Тирц окинул ее взглядом и довольно хмыкнул: — Ничего, тебя еще надолго хватит.
У него даже появилось желание протянуть руку, стиснуть невольнице грудь, но он передумал — нечего от камлания отвлекать.
Неожиданно колдунья завалилась на бок, испуганно оперлась рукой, выпрямилась, дотянулась до кувшина с перебродившим молоком, принялась жадно пить. Поставила его на место, вскочила, снова закружилась у почти прогоревшего очага. Рухнула. Отлежалась. Отползла к Тирцу, без стеснения привалившись к нему, словно имела дело не со своим господином и владельцем, а со спинкой дивана. Схватилась за молоко, осушив крынку до половины. Немного посидела ровно, потом опять начала заваливаться на бок и тут же вскочила, снова устроив поначалу медленное, а потом все более и более быстрое вращение. Упала на ковры, изогнулась дугой и покатилась, словно и лежа хотела продолжать свой танец — пока не уперлась в стену шатра и не забилась в мелких судорогах.
Конвульсии продолжались довольно долго, но в конце концов начали потихоньку затихать. Колдунья приоткрыла глаза, попыталась встать на четвереньки, но плюхнулась набок, словно умирающая собака. Снова поднялась, и снова завалилась. Несколько минут полежала на боку, вытянув руки и ноги, потом снова встала на четвереньки и торопливо помчалась к выходу, мелко перебирая руками и ногами — но не рассчитала направления и влетела головой в стенку шатра.
— Ни хрена ты кефирчику опилась, — покачал головой Тирц. — Ходить уже разучилась.
— Мне… надо… — прошептала шаманка.
— Ох, блин, — вздохнул Александр. — Все так и норовят мне на шею усесться.
Он перекинул ее через плечо, вынес в степь на полверсты от ставки и опустил в высокую густую траву.
Шаманка на получетвереньках отбежала немного в сторонку, присела. Тирц с интересом наблюдал за тем, как она пытается удержать равновесие, а когда шаманка выпрямилась во весь рост, натянула шаровары, а потом со всего размаха грохнулась на спину, плюнул, подобрал и отнес назад. Положив невольницу на персидский ковер напротив входа, он накрыл ее тонким шерстяным одеялом.
— Черт с тобой, завтра расскажешь. Обезьянка.
— Прародительница сказала, что станет тебе помогать ради спасения своей правнучки, — с закрытыми глазами прошептала шаманка. — Что похожих на тебя много, и она устанет рассказывать про всех, кто чего делает. А самый близкий ифрит — женщина, Она худенькая и высокая, с синими глазами и прямыми вороными волосами, остроносая. Всегда ходит с луком, черным и высоким.
— Юлька! — моментально вспомнил Тирц. Юленька из клуба «Черный шатун». Это хорошо, они поодиночке расползлись. Теперь я им поодиночке и объясню, как нехорошо было меня пинками гнать и приказов не слушать. Где она сейчас?
— Она живет в доме, который первым встретился вам весной в дороге на север.
— Ах, вот оно что… — Теперь ему совсем в другом свете представилось наличие пушек у мелкой русской крепостицы и мастерство, с которым неведомый лучник выбивал нукеров из строя. — Вот она, значит, где… Что же, тем лучше.
Он машинально поправил одеяло на плече шаманки и вышел из шатра.

* * *

— Ах, не может быть! — покачала головой Даша. — Неужели ты действительно можешь его натянуть, мой господин? Он же такой тугой.
Невольница снова попыталась оттянуть тетиву и покачала головой.
— Дай! — небрежно предложил Алги-мурза, взял лук, наложил тетиву на сгиб большого пальца — чтобы кожу не порезать, зацепил ее указательным пальцем, резким движением натянул лук почти наполовину и тут же отпустил: пальцу все равно без наперстка больно.
— Ого, вот это да! — в восхищении захлопала в ладоши полонянка. — Какой ты сильный, мой господин.
Разумом татарин понимал, что это всего лишь рабыня, полонянка, наложница, но восхищение девушки все равно льстило, и он жестом подозвал ее к себе, посадил рядом, перекинув руку ей через плечо и накрыв ладонью просвечивающую сквозь шелк грудь.
— Это еще что! Со старого лука пару лет назад на соревнованиях с янычарами в Балык-Кае я пустил пять стрел на расстояние двух полетов стрелы, и три из них попали в натянутую на щит шкуру овцы!
— Невероятно! — затаила дыхание наложница. — Наверное, все просто обезумели от восторга.
— Скорее, от зависти, — многозначительно ухмыльнулся Алги-мурза, свободной рукой дотянулся до чашки с прохладной водой, в которую, кроме того, был выжат сок из кисловатого, недозрелого граната. — Они едва не умерли от зависти.
На самом деле татарин не участвовал в соревнованиях, а лишь наблюдал за ними. А пять быстрых и точных стрел выпустил, подбив локтями округлый живот, османский наместник города Кароки-мурза, навсегда добившись непререкаемого авторитета у янычарского гарнизона. Да оно и понятно — ведь у султанского чиновника в руках был не просто лук — а лук, изготовленный самим Сулейманом. Из такого и он выпустит стрелу на полдня пути. Увы, Алги-мурзе приходится довольствоваться дешевым крымским луком, купленном в Мангупе за пятнадцать кобыл-трехлеток и трех необъезженных жеребцов.
— Но ведь вам приходится выпускать сразу по несколько штук! — поразилась Даша. — Неужели вы не устаете?
— Порой за пару часов по три колчана опустошить успеваешь, — поправил ее Алги-Мурза. — А потом еще несколько часов саблей махать.
— Несколько часов?.. — Русская невольница наклонилась, вытянула из ножен клинок, качнула в руке:
— Тяжелая…
Мог ли Алги-мурза предположить всего полгода назад, что при прикосновении невольницы к его оружию он не изрубит ее немедленно, страшась попытки покушения, а расплывется в довольной улыбке?
— Какой ты сильный, мой господин… — скользнула она ладонью по его плечам — татарин инстинктивно напряг мышцы — по рукам, груди. — Я чувствую эту силу даже через халат!
Однако ладонь проникла уже под тонкую шерстяную подбивку — в своем шатре мурза возлежал только в одном халате, шитом поверху синим атласом. И сейчас татарин ощутил жгучее желание показать рабыне, что сила у него есть не только в руках.
— Эй, Алги!
Мурза вздрогнул и поморщился — русский всегда появляется в самый неудачный момент!
— Алги! — Менги-нукер вошел в шатер, уселся перед ним, принялся ненавязчиво пощипывать ворс ковра. — Мурза, ты помнишь ту крепостицу с частоколом, на которую мы наткнулись, перейдя Дикое поле? Ну, маленькую, с земляным валом и частоколом поверху?
— Помню, — кивнул татарин, отодвигая невольницу.
— Там живет девка. Лучница, высокая, голубоглазая, остроносая, с прямыми волосами. Она мне нужна. А Девлет-Гирей, засранец, не отпускает. Боится, сбегу. Зато обещал дать пять сотен нукеров из рода Мансуровых. Сходи туда, Алги? Крепостица небольшая, с полусотней воинов ты ее возьмешь. Добыча тебе, девка мне. Хорошо?
Русский поднялся.
— Вот и договорились. Девлет обещал, что сотни завтра подойдут. Вот вы послезавтра и отправляйтесь.
Он кивнул и вышел из шатра. Не то попросил, не то приказал. Но отказа и не помыслил. Алги-мурза тихо зашипел сквозь зубы:
— Я ему что, нукер? Не пойду!
Но он уже сейчас понимал, что пойдет. Удачный набег — это слава и добыча. И не так часто его назначали командовать пусть небольшим, но самым настоящим войском, чтобы так просто отмахнуться от такой возможности. Хорошо покажешь себя один раз — значит, в будущем про тебя тоже вспомнят, когда понадобится толковый бей.
— Проклятый русский!
— Ты уезжаешь, мой господин? — Даша испуганно обняла его руками. — А как же я? Я не могу жить, не видя тебя, мой господин. Хоть ненадолго, хоть краешком глаза.
— Это военный поход! — сурово отрезал Алги-мурза.
— И я смогу увидеть, как ты побеждаешь врагов?! — восторженно распахнула наивные глаза полонянка. — Как ты гонишь их этой саблей?
Она попыталась вскинуть клинок, но тот оказался слишком тяжел и завалился набок.
— Как тебе удается его поднимать?
— А вот так! — Мурза перехватил у нее саблю, выпрямился и прошел по коврам, играя сверкающей сталью. — Вот так, вот так, вот так.
Развернулся, взглянул в ее изумленные глаза, удивленно приоткрытый ротик, рассмеялся и шагнул к наложнице, расстегивая халат.

Глава 3. Дичь в загоне

Стоял июль. Лето выдалось жаркое. Юлю вообще поражала погода нынешнего времени. Она вела себя, как чересчур сильно раскаченный маятник: что ни зима — так трескучие морозы, аж деревья лопаются. Что ни лето — так щеглы в полете запекаются. Вода в Осколе нагрелась сильнее, чем она привыкла воду в душе делать. Хотя — где теперь этот душ…
Купаться боярыня приспособилась за излучиной: там и спуск к воде более пологий, песочек, небольшой пляж. И от крепости не видно: в воде она с бабами барахталась голышом и не хотела, чтобы кто-то из усадьбы мог это разглядеть, и вообще, мог узнать, где это происходит — чтобы не подглядывали. Обычно она говорила, что пошла к верше, за уловом, а сама, спустившись до кустарника, поворачивала влево, уходила за недалекий поворот, раздевалась и погружалась в медленно текущие струи.
— Сон мне приснился, боярыня…
Голос Мелитинии заставил ее вздрогнуть. Юля подняла голову:
— Какой?
— А будто купаешься ты, барыня, на месте нашем. И вдруг наползает неведомо откуда чудище морское, многорукое. И начинает вас хватать, хватать, хватать, все тянется, тянется и тянется…
— Так тянется или хватает? — переспросила Юля.
— Вроде как хватает… Почти…
— Ох, — усмехнулась женщина. — Все тебе какие-то ужасы мерещатся. Ну, откуда в нашем Осколе морское чудище? Они в пресной воде дохнут. Пошли лучше, за рыбкой сходим.
— Не ходила бы ты сегодня, боярыня, — мотнула головой кухарка. — Давай, одна я сбегаю?
— А я тут от жары умирать останусь? Хитрая какая!
— Не хитрю я, боярыня. Сон уж больно страшный.
Юля ненадолго задумалась, а потом улыбнулась и покачала головой:
— Нет, Мелитиния. Коли сюда чудище морское забредет, страшно станет везде — и на реке, и в усадьбе. А коли не придет — я тут в духоте и без него помру. Поднимайся, пошли.
Кухарка послушно отправилась за корзинкой для рыбы. Юля, дожидаясь ее, отошла к окну, выглянула во двор, на котором мужики наполняли навес свежим сеном, а муж, стоя к ней спиной, что ковырял у двери погреба.
Варлам, почувствовав взгляд, оглянулся, помахал рукой. Юля махнула в ответ и внезапно ощутила в глубине души мерзопакостный холодок. «Чудище морское тянет руки и хватает, хватает…». Интересно, Мелитиния хоть раз в жизни видела осьминога? Хотя бы на картинке? Да она даже слов таких не знает! Ни про головоногих, ни про щупальца с присосками. А вот у нее сразу разыгралось воображение.
А вдруг в шестнадцатом веке спруты водились в реках. Боярыня передернула плечами, а потом сходила в спальню и сняла со стены лук и колчан. Пусть будет.
Яркий свет на улице ударил по глазам, и Юля даже прикрылась от него рукой:
— Варла-ам! Мы до верши сходим, за рыбой. Ненадолго.
Муж от погреба кивнул, и две молодые женщины вышли через распахнутые ворота, над которыми бдительно маячил клочкобородый Павленок с совней в руке.
На заросшем густой, зеленой и высокой травой лугу, раскинувшемся по сторонам от уже накатанной к усадьбе дороги, громко и старательно стрекотали кузнечики, от цветка к цветку с деловитым жужжанием перелетали пчелы и шмели, проносились над головами, треща, как старый вентилятор, стрекозы, а чуть выше — ласточки и стрижи. Пахло не столько травой, сколько медом — народившимся на цветках для подманивания летающей мелюзги. Тягучий, пряный аромат…
И Юля подумала, что подле усадьбы не мешало бы обзавестись и пасекой.
Как всегда, они добрели до верши, убедились сверху, что в садке плещется вполне приличный улов, под прикрытием кустов двинулись к купальне.
Когда Юля увидела это место в первый раз, она подумала, что тут высыпали свой груз пара карьерных самосвалов, увиливая от какой-то из положенных «ходок». На самом берегу лежал огромный песчаный холм, поросший поверху травой, край которого осыпался до самой воды. Холм загораживал купальщиц от тянущегося вдоль реки луга и возможных нескромных взглядов и являл из себя довольно обширный пляж. Во всяком случае, барыне и двум-трем сопровождающим ее девкам места хватало вполне.
Впрочем, по давней советской привычке, Юля здесь, раздевшись, не оставила одежду и лук на виду, а запрятала их в высокую осоку у самого берега. Потом призывно помахала Мелитинии, разбежалась нырнула в парную воду, стелясь по самому дну. Когда в легких сперло, рванулась вверх и вынырнула на ее мой середине реки.
— Барыня!!! — испуганно металась по берегу кухарка. — Барыня, ты где?
Юля рассмеялась, помахала рукой и легла на спину, редкими гребками борясь с течением. Никто из здешних баб плавать почему-то не умел, и ей нравилось дразнить этих молодух, то ныряя на полминуты в самую глубину, то переплывая на тот берег, то держась на глубине, в паре шагов от всех — но чтобы достать не могли.
Немного остыв, она выбралась на берег, развалилась на горячем мелкозернистом песке.
— Хорошо! Лучше, чем на Черном море… — Тут она сообразила, что теперь может увидеть знакомый бирюзовые волны, только оказавшись в невольничьем караване или с прилавка рынка где-нибудь в Кафе, и снова рассмеялась: никак к новым реальностям не привыкнуть!
Мелитиния искупалась попроще: вошла в воду, несколько раз присела. Немного постояла, снова присела, а потом улеглась рядом с хозяйкой:
— Ужин еще не готов, — вспомнила она. — А обед — только разогреть.
— Забудь. Хоть ненадолго. Хорошо-то как у нас здесь!
— Ребеночка не растрясешь, боярыня?
— Ребеночка? — Юля погладила живот, который еще только-только начал понемногу округляться. — Ерунда, Мелитиния. Ему только на пользу!
Она поднялась, разбежалась и снова ухнулась в воду, смывая песок. Проплыла немного под водой, вынырнула, остановилась на глубине примерно по грудь.
— Ну, чего расселась? Иди сюда!
Пригревшейся на солнце кухарке ужас как не хотелось обратно в воду, казавшуюся теперь ледяной, — но нужно было смыть налипший на тело песок. Шаг за шагом прокрадывалась она, пока не вошла примерно по пояс, потом резко присела и вскочила:
— Ленишься, ленишься! — неожиданно брызнула на нее водой Юля.
Кухарка завизжала от неожиданности, и принялась брызгаться в ответ, отворачиваясь и громко хохоча — Юля, со смехом, усилила напор, как вдруг… ей померещилось, что она слышит еще один, посторонний смех. Она повернула голову к берегу и вскрикнула неожиданности: там, на вершине взгорка, стояли, хохоча вместе с ними, трое татар.
Еще бы! Наткнуться не просто на молодых да ладных пленниц — но еще и раздевать не надо, бери и пользуйся. Теперь уж понятно, что они с ними сделают прежде чем разрешат одеться.
Один из татар спустился к воде, спрыгнул на песок, вынул из торбы веревку и позвал девок:
— Сюда идите.
Юля взглянула на замершую в ужасе Мелитиник вздохнула и, понуро повесив голову, побрела к берег Остановившись на глубине немногим выше колен, покорно протянула вперед сложенные вместе руки. Татарин, облизнувшись на обнаженное, усыпанное искрящимися на солнце жемчужными каплями женское тело, шагнул навстречу, накинул на руки веревку.
В этот момент пленница качнулась вперед, упершись ему в грудь руками. Он напрягся, подался к ней навстречу — но Юля, крепко вцепившись руками ворот халата, уже падала на спину, увлекая потерявшего равновесие степняка за собой и выставляя вперед полусогнутую ногу. Воин, выпучив глаза, пролетел над женщиной, а она, завершая кувырок, уселась ему грудь, придавив коленями руки к чистому песчаному дну и для верности придержав его кисти руками.
Здесь было мелко — по колено. И татарину не доставало до свежего воздуха всего каких-то десяти сантиметров, сквозь прозрачную прослойку которых проскакивали вырывающиеся изо рта и носа пузыри. Он мотал головой, пытался встать на мостик, бил воду ногами — но сделать ничего не мог.
Его товарищи заподозрили неладное и стали спускаться со склона. Им, видимо и в голову не пришло, что щуплая, хоть и высокая женщина способна хоть как-то навредить их плечистому, коренастому товарищу — тем более, что топтавшийся у среза воды конь заслонял половину обзора. Скорее, они решили — хитрый сородич уже уложил свежую полонянку на песок и развлекается вовсю.
Татарин же, находившийся у самых любовных врат русской боярыни, почему-то совершенно не обращал на них внимания, выпучив глаза до невероятных размеров, и, бесшумно шевеля губами, пытался что-то кричать.
Юля, внимательно следя за приближающимися ногайцами, начала глубоко дышать.
Ага! Вот, наконец, один из них увидел, как под девицей обмяк с раскрытым ртом их друг, дал шпоры коню.
Юля на всякий случай выдержала неудачливого насильника еще несколько мгновений под водой — хотя, помнится, искусственного дыхания в шестнадцатом веке делать еще не умели, — а когда до мчавшегося в окружении водяных брызг всадника оставались считанные шаги, рывком поднялась, толкнулась и нырнула в глубину.
Нукер влетел в реку почти по брюхо коня, остановился, вглядываясь в реку и положив руку на рукоять сабли. Второй воин, так же не испугавшись воды, заставил лошадь подойти к Мелитинии, наклонился и подхватив ее под мышки, перекинул через седло. Paзвернулся:
— Что, утопла, тварь?
Юля в это время пыталась удержаться у дна, цепляясь за корни кувшинок. Стебли, как назло, обрывались, и пару раз ее едва не выбросило на поверхноста но в конце концов она зацепилась за выступающий и дна корень, прижалась обнаженной грудью к песку, стала мысленно отсчитывать двадцать секунд. Она знала, что после гипервентиляции способна выдержать без воздуха две минуты. Примерно полминуты она лихорадочно двигалась — хотя наугад время определить трудно. Еще двадцать секунд притаиться, чтобы татары совсем расслабились, и еще столько же — на последний рывок.
Пора!
Она отпустила корень, толкнулась вперед, загребая руками и скользя между стеблей кувшинок и речной крапивы, а когда над головой блеснула поверхность, вскочила на ноги, жадно хватанув воздух, и ринулась вперед, к осоке.
Татарин, оглянувшись на плеск, радостно заржал и потянул левый повод, поворачивая коня. Но Юля уже тянулась к одежде, торопливо схватив и натянув самое главное — перчатку. А потом, уже спокойнее, выпрямилась, выдернув из колчана стрелу и поднимая лук.
Степняк, уже обнаживший клинок, несся во веем опор. Одолеть-то осталось пять шагов! Но в лицо его уже смотрел острый кончик стрелы.
Нет! Не может быть! Предсмертный ужас успел пропечататься в его глазах, разум едва не расплавился я поисках пути к спасению — ведь можно же что-то сделать? Нужно сделать! Только б не умереть! Он не должен умирать! Ноги продолжали толкать бока скакуна, хотя руки уже начали натягивать повод. Как же так?!
Правильно повернувшись к татарину правым боком, без стеснения расставив ноги и показав ему напоследок каждый изгиб своего тренированного тела — высокую грудь с острым коричневатым соском, гладкий живот, соблазнительно выпирающую попочку и черный, влажный пушок впереди, Юля просто разжала пальцы. Ровная березовая стрела мелькнула между конских ушей и вошла точно в лоб степняка.
Лучница наклонилась за второй стрелой, повернулась немного правее, на мгновение затаила дыхание, метясь в спину уже скрывающегося за холмом последнего врага. Выстрелила. Белое оперение выросло в спине точно между лопаток, и вскоре наконец-то прорвался жалобный бабий вой Мелитинии.
Кухарка выбежала к реке, когда барыня уже успела одеться.
— Поторапливайся! — прикрикнула Юля. — В усадьбе о татарах упредить надо. А то неровен час…
Разумеется, по открытому лугу она не побежала — хватит ей одной встречи со степными всадниками. Приказав Мелитинии двигаться в шаге за спиной, пригибаясь и таясь за густыми кустами, прокралась до орешника, проросшего супротив усадьбы за большой рощицей, подобралась к краю зарослей.
Татары уже топтались широким полукругом на своем любимом холмике и ниже его: часть спешилась и отпустила коней щипать траву, другие гарцевали верхом. Вот один сорвался вперед и помчался вокруг усадьбы с лихим казацким посвистом:
— Эй-ей! Сдавайтесь, русские! Все одно по вашу душу пришли! Сдавайтесь, смерть ваша пришла! Татарская!
— Черт, Варлам, наверное, волнуется. Думает, в плен попали. Как бы ему весточку подать?
— Русские, сдавайтесь! Вся орда к вам идет! Всё одно умрете! — мчался по кругу всадник, и со стен попасть в него было совершенно невозможно. — Сестер отдайте! Пусть хоть они живы останутся!
Юля криво усмехнулась и потянула из колчан стрелу. Когда он завершит круг, то поскачет прямо на нее, как ползущая по ниточке мишень.
— Детей отдайте! Им понравятся наши лас-ва-а-у-у…
Лошадь, которой стрела, прежде чем войти ногайцу между ребер, пронзила шею, оступилась. Лихой нукер, перелетев через ее голову, несколько раз перекувырнулся, ломая высокую траву, и замер на спот широко раскинув руки. Свою долю русского добра уже получил.
На стенах крепости зашевелились. От реки был видно, как Варлам, в своем панцире и хорошо отличимом остроконечном шлеме, недоуменно крутит головой и что-то спрашивает у смердов. Похоже, пока они барахтались в реке, сюда успел примчаться тревожный вестник, и не просто примчался — а еще и мужики с деревень прикатили. А может, наоборот: сперва по деревням промчался, а потом в усадьбу прискакал. А может, вообще дальше помчался, а предупредили о татарах приехавшие под защиту стен крепостные. А может… Какая теперь разница? За боярыней наверняка посылали, но посыльный про секретную купальню ничего не знал.
На холме с татарами, судя по ленивому их поведению, тоже не поняли, что это была за стрела и откуда прилетела, А может, решили, что всадник просто споткнулся и шею сломал?
— Какие все мужики бестолковые! — фыркнула Юля. Оглянулась за спину, потом на посмотрела на холм. Опять на реку. — Черт, в одежде утонуть недолго. Я все-таки не Ихтиандр. Ладно.
Она принялась торопливо раздеваться, оставив из одежды только колчан, всучила сверток кухарке:
— Уползай куда-нибудь подальше, прячься в кусты, заныкайся и не вылезай. А еще лучше — попытайся в Оскол пробраться, о набеге предупредить. Только осторожнее! На дороге не показывайся!
— А ты, барыня?
— А я все-таки покажу всем этим остолопам, что хозяйка здешних земель никуда не исчезла.
— Боярыня, боярыня!
— Иди отсюда, кому сказано! — цыкнула на нее Юля.
А потом, пригибаясь, легким шагом побежала вдоль кустов. Остановилась она у трех осин: толстые стволы хорошо прикрывали ее от взглядов, узкие промежутки между деревьями словно специально создавались природой как бойницы лучника, а за спинов имелся очень удобный спуск к воде. И самое главное до татарского стойбища было всего три сотни метров. Один полет стрелы — ее любимая дистанция.
Юля облизнулась, поворошила стрелы в колчане — маловато осталось, от силы полсотни. Нужно не полениться и еще настрогать. Выбрала пяток, что показались самыми удачными, уложила поверх колчана, потом натянула лук.
Трен-н-нь! — один из крайних всадников скатился с коня. Трен-н-нь! — сидевший на корточках у костра татарин завалился в огонь. Трен-н-нь! — черт! Промахнулась, и вместо всадника продырявила голову коня.
— Ага, расчухали, — удовлетворенно кивнула Юля, увидев, как от основной массы отделяются несколько всадников и устремляются к ней. — Интересно, Варлам-то сообразил?
Она выпустила еще две стрелы, сбив одного всадника и подстрелив еще одну лошадь, потом перекинула лук через плечо, схватила колчан, сбежала к реке и ринулась в воду.
Оскол у усадьбы составлял в ширину немногим менее ста метров, и к тому времени, когда она только-только миновала самую стремнину, татары успели домчаться до реки и прямо с конями пустились за ней.
Скорее всего, потому, что без коней плавать и вовсе не умели.
На несколько минут установилось примерное равновесие: Юля с выступающим над плечами колчаном плыла ничуть не быстрее, чем мешающие коням ногайцы.
Однако на берег она вышла все-таки раньше преследователей и скинула лук.
Теперь гостям из крымских степей предстояло узнать одну очень и очень неприятную вещь. Узнать, что, в отличие от тугих крымских и турецких, лайковых русских, простеньких тисовых английских и сложносоставных древнеегипетских, углепластиковый лук совершенно не боится воды, а кевларовая тетива никогда не размокает.
Обнаженная женщина выпрямилась, ничуть не стесняясь своей смертоносной наготы, и наложила стрелу.
Трен-н-нь — с десяти шагов она могла бы попасть блохе в заднюю ногу, а не то что татарину в лоб. Трен-н-нь — второй отставал от первого шагов на пять. Трен-н-нь — третий тоже почти нагнал голую бабу. Трен-н-нь…
Воины, еще находившиеся на середине реки, стали разворачиваться, поняв, что в воде они являются просто еле движущимися мишенями, но стрелять по спинам Юле оказалось еще удобнее, и из шестнадцати преследователей обратно на берег не вышел ни один. Правда, к сожалению, и на травку к лучнице выбрались только три скакуна.
— Цып-цып-цып, — перехватила она по очереди поводья всех троих и отвела их на полсотни шагов от берега, потом принялась исследовать притороченные к седлу сумки.
Приятным открытием для нее стало то, что татарские колчаны, так же, как и русские, плотно закрываются сверху специальной крышкой и хорошо защищают оружие от воды. Содержимое туго завязанных кожаных торб ничуть не намокло, и в первой же Юля с огромным удовольствием обнаружила два пука стрел.
— Ну, теперь живем! Что еще?
Помимо овчинного тулупа, большого куска войлока, двух ножей разной длины, один из которых помещался в красивых ножнах резной кости, медного котелка и нескольких глиняных мисок, во вьюках обнаружился шмат копченого мяса, огниво — наверное, запасное, — бурдюк с белым, пахнущим кислятиной, напитком, шаровары, набор подков..
На втором коне среди примерно такого же содержимого, обнаружилась белая шелковая рубашка, словно сплетенная из паутины. Юля немедленно напялила ее на себя, подпоясалась найденным здесь же ремнем — получилось симпатичное летнее платьице длиной на два пальца ниже причинного места. Короче — полный разврат.
Поскольку напяливать вонючие татарские шаровары женщине не хотелось, она решила пока походить так. В сумках третьего коня обнаружился кошель с монетами, и Юля гордо повесила его на пояс рядом с трофейными огнивом и ножом. Тут же обнаружилось и толстое шерстяное одеяло, зашитое в атлас: господин нукер, видимо, любил удобства.
— Не ходил бы ты, Ванек, во солда-аты-ы-ы… — задумчиво пропела Юля и вернулась к нескольким пучкам найденных стрел. Для начала оставила только те, что имелись на третьем коне: два пука, на глазок — по сотне в каждом.
Вынула парочку, внимательно пригляделась, прикинула в руке вес, попыталась согнуть, покрутила между пальцами, оценивая диаметр и гладкость обработки.
Дело в том, что стрелы существуют двух типов: покупные магазинные, абсолютно одинаковые всегда, и изготовленные собственноручно. Пользоваться чужими — глупо, потому как стрела подгоняется индивидуально по луку и стрелку. Слишком тяжелая — далеко не улетит. Слишком легкая — не пробьет преграды, а то и сломается при выстреле. При слишком толстом и жестком древке стрелу обычно сносит вправо, при слишком тонком — влево. Поди попади в цель чужой стрелой, коли она так и готова учесать неведомо куда? Разве только «по площадям» лупить: по массе вражеского войска, али по крепостному двору через стену. Правда, именно этим татары обычно и занимались. Юля выбрала несколько стрел, сравнила между собой. С виду, вроде, одинаковые. Может, они и не очень халтурно их строгают? Ладно, пока не попробуешь, не узнаешь.
Она взяла наугад пять штук, обернулась на реку. По противоположному берегу гарцевали около десятка нукеров, не рискующих сунуться в воду у нее на виду.
— А ведь они несколько отрядов наперехват послали! — неожиданно поняла лучница. — В сторон реку переплывут, а потом на меня облаву устроят.
До того берега от нее получалось на глазок окоп двухсот метров. Ладно, попробуем. Она натянула лук.
Татары брызнули врассыпную, метнулись за прибрежные деревья, но Юля на этот раз метилась просто в осиновый ствол. Тен-н-нь… Первая стрела ушла заметно левее. Юля сделала поправку, опять промахнулась. Третья стрела чиркнула по правой стороне ствола, и лишь две последние попали в цель.
— Ладно, — кивнула она. — Сойдет. Белке глаз не попадешь, но во всадника можно. Теперь нужно ноги уносить, пока облава не подошла.
Поначалу, прихватив двух заводных коней, боярыня поскакала вверх по течению, торопясь доставить тревожную весть в крепость Оскол. Промчавшись пару километров, спохватилась: да ведь именно этого от нее наверняка и ждут! И, без сомнения, вперед наперехват уже высланы несколько отрядов. Э-э, нет. Боярыня натянула поводья и повернула назад — почти на юг, в сторону от Оскола, надеясь обойти за перелеска ми высланную по следу погоню.
Однако Юленька сильно преувеличивала свою значимость. Разумеется, Алги-мурза сразу понял, что перебившая почти два десятка нукеров лучница — и есть та самая девка, которую стремился заполучить Менги-нукер. И он честно послал за ней в погоню полусотню воинов, три десятка из которой пошли в обход, собираясь отрезать женщине дорогу к крепости, а два десятка караулили на берегу, и когда она ускакала, попытались пойти по следу. Спустя два часа они столкнулись с первым отрядом, двигавшимся навстречу, затаптывая след, после чего все вместе с позором вернулись назад. Лучница исчезла. Хотя, может быть, они просто не очень стремились попасть под выстрел и не особо искали свою чересчур опасную жертву.
Сейчас Алги-мурзу заботило другое: крепость! И он не собирался распылять свое и без того небольшое воинство на посторонние задачи.
Пока набег проходил так же, как и десятки иных: крупную орду с обозом заметил в степи русский разъезд, развернулся на месте и умчался назад. Татары погнались следом, но выкормленные овсом и ячменем русские кони без труда ушли от уставших после долгого перехода ногайских лошадей. Разумеется, когда спустя несколько часов лихие полусотни влетели на деревенские улицы, там только хлопали двери опустевших домов. Воинам досталась только пара куриц, отставших от своей стаи, да потрескавшиеся плошки, которых хозяева для незваных гостей не пожалели.
И это было плохо. Обычно даже во вспугнутых селениях всегда попадается какой-нибудь дровосек, вернувшийся из чащи, отлучившаяся за ягодами баба или же кто, прозевавший тревогу. Но в этот раз не попался ни один пленник! А они требовались ногайцам для осады так же остро, как стрелы и сабли. Ведь благородный воин не станет марать свои руки работой — а работы при штурме много. Поэтому три сотни конников из пяти, что имелись в его распоряжении, Алги-мурза отправил не в глупую беготню за одинокой девчонкой, а по дорогам и тропам: искать двуног дичь.

* * *

Миновав кленовую рощицу. Юля увидела, как по правому берегу Оскола, переваливая через взгорок ползет обоз из десятка повозок. Она потянула поводья, придерживая коней, прикрыла ладонью глаза от солнца: может, упредить надо, что татары впереди?
Ответ пришел тут же, в виде нескольких темных всадников, лениво обогнавших крытую кибитку: да это они самые и есть! Охрана походного имущества. Интересно, сколько их здесь? Если человек пять, то почему бы и не лишить гостей взятого с собой барахла?
Она ткнула скакуна пятками и устремилась к реке.
В теплую воду взятые ею кони вошли без страха — не то, что современные люди. Она плыла рядом с первым, держась рукой за гриву, и чувствовала себя, как рядом со спасательным кругом. Выбравшись в прибрежные заросли, двинулась первой, раздвигая ветви и остановилась на границе с некошеным лугом.
— Ну, вы тут подождите, травку пощипайте, отпустила она скакунам подпруги, — а я скоро.
Здесь, в низине за холмом, поперек дороги тянулось несколько то ли оврагов, то ли канав, вырытых убегающей после дождя в реку водой и заросших ивовыми кустами. Точнее, не поперек дороги, которая эти канавы огибала, а поперек пути татарского обоза. И это было Юле очень на руку.
Ногайцы уже маячили на вершине холма, на расстоянии метров шестисот. Попасть в цель на таком расстоянии затруднительно, но лучница к этому пока и не стремилась. Она натянула тетиву и выпустила одну за другой три татарские стрелы вверх, под углом порядка сорока пяти градусов, надеясь, что хоть одна угодит проклятым бандитам по голове.
Не повезло. Но воткнувшиеся в землю посланники смерти произвели должное впечатление, и всадники, хватаясь за луки, устремились вперед.
— Семеро… Пятнадцать… Тридцать… — торопливо считала Юля выметывающихся из-за вершины холма и мчащихся вниз по склону татар. — Черт, много.
Она вытащила уже свою стрелу и наложила ее на тетиву, дожидаясь, пока степняки приблизятся на дистанцию прицельного огня. Тен-н-нь! — самый крупный вылетел из седла — и в воздух взвилась туча ответных стрел, быстро проредивших кустарник на ближней к ногайцам канаве. А Юля, стремясь стелиться над самой травой, бежала под прикрытием дальних зарослей, торопясь к своим лошадям.
— Ну, милые, пошли, пошли, скорее, — схватила лучница их под уздцы, опять продралась сквозь заросли и вошла в реку. Добравшись до стремнины, повернула вниз по течению.
Кони встревоженно заржали, не понимая, куда они плывут, если берег впереди.
— Тихо, милые, тихо… — умоляюще прошептала Юля, оглядываясь в сторону врага, но за прибрежными зарослями разглядеть ничего не могла.
Скакуны послушались — но все равно с облегчением зафыркали, когда, скатившись на полкилометра хозяйка повернула к берегу.
— Умницы, молодцы, — похвалила их боярыня — Хорошие мои лошадки.
Потом затянула первому подпругу и взметнулась седло.
— Вперед?
Теперь она находилась позади обоза, а его охрана умчалась вперед. Остается развернуть повозки и отогнать за какой-нибудь лесок. Или просто загнать телеги в реку — и пусть потом татары ловят свое тряпье до самого Азовского моря.
Юля устремилась вверх по склону. Обоз стоял — что ее только порадовало, — и при нем маячили четверо всадников.
Похоже, небольшое прикрытие степняки догадались оставить. Ничего, это поправимо. Для этого дела и трофейные стрелы подойдут.
Трен-н-нь! — свалился с оперенным древком в спине ближний к ней враг. Трен-н-нь! — завыл в голос, задергался, свалился на землю и начал кувыркаться второй. И тут случилось непредвиденное: увидев смерть двоих воинов, татары вдруг задали стрекача, а возничие хлестнули коней, разгоняя повозки.
— Алла! Алла! — подгоняли они упряжки, опасливо косясь за спину.
И что тут оставалось делать? Не гоняться же в одиночку за такой шумной оравой?
— С паршивой овцы… — Женщина натянула лук. Трен-н-нь! — один из татар кувыркнулся с телеги себе же под колеса. Трен-н-нь — мимо!
Стрела мелькнула возле плеча возничего и впилась лошади в круп. Бедолага споткнулась, упала, разрывая постромки.
Кибитка вонзилась оглоблями в землю, закувыркалась, разбрасывая какие-то узлы, тряпки, шкатулки. Вылетела на траву молодая татарка в блестящих одеждах.
Лучница подъехала ближе. Возничий. Точнее, как оказалось, возничая — предсмертно хрипела с неестественно вывернутой шей. Татарка поднялась, повернула к ней веснушчатое лицо.
— От блин! — удивилась Юля. — Ты кто?
— Дашей меня звать. Из-под Смоленска мы.
— А здесь откуда?
— Наложница я, у мурзы. Нас литвины взяли. Потом татарам отдали. Сказывают, на своих пленников выменяли.
— Понятно… — Юля поднялась на стременах, глядя вслед улепетывающему обозу. — Сейчас охрана спохватится, примчатся. Давай скорее на коня, и уходим отсюда.
— Зачем?
— На коня садись, и смываемся! — заторопила боярыня. — Ты что, в гареме остаться хочешь?
— А куда мне деваться? Мать еще три года назад от горячки умерла, отца литвины убили, братьев тоже в плен угнали. Подаяние просить Христа ради?
— К себе в усадьбу возьму, — пообещала Юля.
— Чтобы помыкали все? Нет, этого я в полоне уже натерпелась. Мурза уже сейчас меня с собой возит, остальных бросил. Через год старшей у него стану. — Глаза полонянки хищно блеснули. — Ребенка ему рожу — вообще, как шелковый станет. Нет, не поеду я с тобой, ратница. От добра добра не ищут.
— Черт! — Юля увидела, что татары вдалеке и вправду разворачиваются. — Черт! Штаны снимай!
— Чего? — не поняла Даша.
— Штаны, говорю, снимай!
— А-а, — сообразила наложница, оценив наряд грозной воительницы. — Вон тот узел возьми. Синий, у иван-чая. Он с одеждой.
— Ну, прощай, главная жена! — Лучница подхватила с земли узел и помчалась к реке. Уже привычно переправилась, остановилась, ожидая с луком в руках появления преследователей. Но второй раз за день уловка не удалась: татары к реке не пошли.
А может, Даша из-под Смоленска просто пустила их по ложному пути.
Выждав еще немного, Юля поднялась в седло и отправилась в долгий путь на восток, куда еще не успели забраться русские колонисты и где пока не имелось деревень и хуторов. Наткнувшись через пару десятков километров на узкий ручеек, журчащий в траве, она остановилась, расседлала коней, спутала им ноги и отпустила пастись, а сама развязала узел.
Здесь оказалось сразу несколько пар шаровар, несколько блузок или кофточек — черт его знает, как называли это татары: смешная войлочная куртяха, похожая на курточку тореадора, — ножной браслет со свисающей с него короткой цепочкой, браслет ручной. Судя по весу и жесткости — не золотые. Юля переоделась в сухое, прицепила браслеты и попыталась исполнить танец живота.
Жалко, зеркала нет!
Потом расстелила войлочную подстилку, по-турецки уселась на нее, не спеша поужинала копченым мясом, запила его водой из ручья, потом укрылась одеялом и закрыла глаза.
Утро вечера мудренее. Пусть сегодня ее ищут тут и там, а завтра, когда поиски прекратятся, она и подастся в Оскол, к воеводе. Пусть выручает мужа — на то он здесь государем и поставлен.

* * *

Алги-мурза не имел опыта полководца, но дважды, по призыву великого султана, ходил с Сахыб-Гиреем воевать в Молдавию и имел возможность узнать, каким образом положено брать крепости и города. Способов существовало всего три: развалить стену пушечными ядрами, после чего ворваться внутрь, подкопать стену и подорвать ее порохом, или выбить ворота тараном.
Пушек и пороха у него не имелось, поэтому оставалось только последнее — таран.
— Гумер! — окликнул он своего преданного нукеpa. — Нужно вырубить в лесу толстый ствол и положить его на оглобли.
— Уже сделано, мурза. Таран готов.
— Молодец, — искренне похвалил толкового война господин. — Тогда пусть сотник первого отряда выделит десяток воинов, а остальных поднимает на коней.
С весны русские успели поставить над стеной навес, отчего стена стала еще выше, и перебросить через нее стрелу стало куда труднее, а закидать сверху защитников частокола — и вовсе невозможно. Но в щель между верхом частокола и крышей попасть бы все-таки можно, не давая русским высунуться наружу.
— Вперед! — махнув рукой, он опустился обратно на брошенную поверх ковра подушку и поджал под себя ноги.
Обе сотни, остававшиеся в его распоряжении, ринулись вперед, с расстояния двух сотен шагов начав осыпать крепость стрелами. Крыша над воротами частокол рядом с ними быстро покрылись словно молодой порослью, головы попрятались за стену.
— Таран, — прошептал мурза, но нукеры и сами знали свое дело: они подняли бревно, побежали вперед, торопливо переставляя ноги.
— Вот, шайтан! — не смог не выругаться мурза: русские поставили крепость на холме, и разогнаться к ней снизу вверх было довольно трудно.
Внезапно торчавший в сторону тонкий пушечный ствол удивительно быстро повернулся к тарану, выплюнул белое облако: б-бах! Больше половины воинов полетели с ног, остальные выронили таран. Б-бах! Грохнула пушка с другого угла, и с ног упали еще двое… Нет, поднимаются… Убегают. Неподвижными под стенами остались только трое.
— Любимый мурза! — Нукер, резко остановивший коня, спрыгнул на землю и тут же упал на колени.
— Русские напали на наш обоз.
— Как? — Алги-мурза вскочил. — Как вы допустили?!
— Прости, любимый мурза… Твоя жена погибла…
— Как? — охнул он и осел обратно на подушку.
— Почему?
— Мы разбили и прогнали их, мурза. Все остальные кибитки целы.
— Где они? Где обоз?
— Он подъезжает, любимый…
Тут к ковру подскакала Даша, вся в слезах, слезла с коня и тоже кинулась к мурзе:
— Мой господин, мой господин… Это было ужасно… Они рубили всех, всех подряд. Я и не знаю, как осталась цела. Я так стремилась к тебе, мой господин. Я знала, что ты непобедим, что ты сможешь нас защитить…
Наложница упала к нему в ноги и зарыдала.
— Ну-ну, — закряхтел Алги-мурза, гладя ее по голове. — Теперь все позади. Я здесь, и бояться больше нечего. Ты еще увидишь, как я захвачу этот городишко и прикажу срыть его по самую землю.
— Да, мой господин, — облегченно вздохнула пленница. — Накажите их. Накажите их всех.
Она утерла слезы — излишек плаксивости утомляет мужчин. Прильнула к татарину — пусть чувствует свою силу и ее беззащитность. Для правдоподобия пару раз тяжело вздохнула — и ощутила утешающее похлопывание по плечу. Вообще-то, в качестве утешения мог бы что-нибудь и подарить. Но здесь, в походе, среди степей — где он хоть что-нибудь возьмет? Ничего, потом отдарится. А все-таки жаль, что узкоглазый вонючка не взял в поход весь гарем.

* * *

Остаток дня Алги-мурза провел в ожидании. Гнать нукеров под пушки, на глупую, бесполезную смерть он не мог — да и кто полез бы на рожон второй раз? Пленников не приводили… Еще неделя такого бездействия — и от Оскола сюда придет подкрепление. Впрочем, беспокоиться рано: ведь они стоят здесь еще только первые часы.
И действительно, поутру, еще до полудня, нукеры второй сотни пригнали со стороны Донца двух мужчин и женщину, пойманных на тропе у реки.
— Откуда вы, кто?
— Могилевские мы, — скинув шапку, низко поклонился один из них. — На новые земли податься хотели.
— Подадитесь, — кивнув, пообещал Алги-мурз — Но сначала сруб мне сделайте. Шагов пять в длину и четыре в ширину. Из толстых бревен, да на колесах. Понятно?
— Да где же нам колеса взять, господин? — смял шапку мужик.
— Вон, — кивнул мурза в сторону опустевших повозок обоза. — Любые снимайте.
Мужики переглянулись, кивнули и скинули на землю котомки.
— О таком разе, господин, дозволь вернуться на полверсты. Деревья там стоят высокие и прямые. Их на сруб пустить вельми удобно.
— И повозочки две взять, — тут же добавил другой.
— Ступайте.
Работали пленники, естественно, под присмотром нукеров. Свалили пару высоченных пирамидальных тополей, на месте разделали их в размер, уложили на телеги, привезли, принялись укладывать венец за венцом.
— Окошко впереди должно быть, — спохватился Алги-мурза. — Дверь сзади.
— Сделаем, — согласились мужики. — На шип бревна посадим.
Часов за шесть сруб из бревен в локоть толщиной пленники соорудили, снизу сделали вырезы, туда вставили жерди, на концы которых и насадили колеса. Сверху, вместо крыши, тоже накатали толстые бревна, поверх которых мурза приказал настелить шкуры, старые ковры и войлочные подстилки: а то осажденные зачастую имеют привычку лить на таран кипяток или сыпать раскаленный песок. Внутри подвесили таран, десяток первой сотни забрался внутрь.
— Все, господин, — поклонились мужики. — Сделали мы работу.
— Обождите, — отмахнулся Алги-мурза. — Может, еще чего понадобится. Гумер, прикажи их накормить!
Таран медленно двинулся в воротам. Мурза махнул рукой, пуская вперед сотни. Нукеры ринулись атаку, засыпая стрелами частокол, а тем временем сруб, под которым семенили человеческие ноги, приблизился на полсотни шагов.
С угла крепости грохнула пушка. Таран остановился… но вскоре пополз дальше и остановился вплотную к воротам. Опять грохнула пушка — и опять ничего!
Расстреляв стрелы, нукеры вернулись к ставке, а со стороны ворот послышался первый гулкий удар. Потом еще и еще. Опять оглушительно бабахнула пушка — даже с холма было видно, как летят в стороны щепки. Но удары не прекратились.
— Сейчас… Сейчас они выбьют ворота… — Алги-мурза оглянулся на сотни, готовые устремиться В открытый проход.
Со стен крепости посыпались длинные сучковатые сучья, ветви валежника, палки, доски. Потом полетели факелы.
— О, шайтан! Вперед, вперед, прикройте их! Сожгут! О, Аллах! — Выметнувшиеся вперед сотни принялись осыпать стену стрелами, но накиданный вокруг сруба пересушенный валежник уже разгорался.
— Сейчас побегут… Лучше бы они поливали кипятком!
Однако засевшие в таране нукеры догадались не улепетывать от огня под вражескими стрелами, а откатиться вместе с осадным сооружением почти на сотню шагов и, лишь потом выскочив, стремглав домчаться до лагеря. Алги-мурза облегченно перевел дух и вознес благодарственную молитву. Сырое дерево сруба от нескольких ветвей не загорится, таран уцелел, а ворота… Ворота можно будет разбить завтра.
С рассветом к лагерю подошли последние сотни, рыскавшие в окрестных землях. Они пригнали еще пару баб и мужика, привезли несколько повозок с добром. Правда, не очень ценным: деревянные миски, корыта, глиняные горшки. Алги-мурза отправил всех пленных поливать сруб водой из реки. Русские тем временем так же старательно обливали водой крыши дома, навес над стенами и частокол.
Наконец, после утреннего намаза, конники снова ринулись под стены. Правда, теперь они не просто сыпали стрелы между крышей и стенами, а дожидались, пока там промелькнет чья-нибудь голова. Это заметно снижало расход стрел — русские все равно почти не отстреливались и подведению тарана не мешали. Пальнули, правда, из своей пушки — но без результата.
Начались гулкие удары, сопровождаемые ясно различимым треском: ворота поддавались.
— Гумер, — приказал мурза. — Сажай на коней вторую и третью сотни. Сейчас начнется.
Треск перешел в громкий хруст. Еще удар, еще.
— Прикройте их! — завопил мурза, отталкивая Дашу и вскакивая со своей подушечки.
Таран покатился назад. Нукеры выскакивали из него сзади, обегали и устремлялись вперед, к воротам. Теперь стало видно, что створки висят перекошенными, и достаточно небольшого усилия, чтобы они вовсе обрушились.
Первая сотня принялась осыпать верх стены у ворот стрелами, чтобы защитники не помешали воинам доделать свою работу. Повернулся ствол, грохнул пушечный выстрел. Заряд буквально смел половину дорубающих створки татар, но теперь, уже чувствуя близкую добычу, ни один из них не отступил ни на шаг и даже головы не повернул. Подлетели ближе несколько всадников, кинули веревочные петли, зацепив воротины за верх. Двоих русские тут же сбили стрелами, но трое остальных рванули…
— Да! — в азарте подпрыгнул Алги-мурза. — Гумер, коня!
Створки с грохотом обвалились, подняв облако пыли. Нукеры, пешие и конные, кинулись вперед. Послышался новый грохот, поднялись новые тучи пыли, в которых оказалось вовсе ничего не разобрать. Грохнул пушечный выстрел с дальнего угла, свалив десяток коней и нескольких татар, потом снова выстрелила ближняя пушка, добавив дыма. От ворот доносился звон железа, выкрики, стоны.
— Да что же там такое?! — в нетерпении подпрыгивал мурза и крутил головой: — Гумер! Где тебя нечистый носит?!
Наконец пыль начала оседать, и в просветах чистого воздуха татарин стал различать образовавшийся на месте ворот каменный завал. Подняться на него верховому — только ноги коню ломать. Ногайцы спрыгивали с седел и пытались вскарабкаться наверх, на ходу отбиваясь от копий, которыми русские кололи сверху. Это еще полбеды. Имея даже такой лаз во вражескую твердыню, отважные нукеры все равно пробились бы внутрь и добились победы. Но с обеих угловых площадок им в бок били лучники, а еще…
Б-бах! — выстрел пушки смел с каменистой россыпи и тех, кто уже почти забрался наверх, готовясь ступить на стену крепости, и тех, кто еще только начинал карабкаться на завал.
Б-бах! — выстрел с другой площадки ударил по тем, кто еще только приближался к стене.
Ногайцы еще надеялись на успех и торопились вперед, но их радостный порыв уже начал заметно угасать. Алги-мурза понял, что, не срыв хоть одну из угловых площадок, войти в крепость ему не удастся. Это значило подводить таран к стене, выколачивать из нее несколько тех толстых дубовых кряжей, что местами выглядывают из-под земляной насыпи, потом подкапываться под нее, пока та не начнет проседать под ногами защитников. А это не воротину выбить, это работа долгая и нудная. На нее еще и не всякий нукер согласится. Если, вообще, согласится хоть один.
Штурм захлебнулся. Ногайцы отхлынули от крепости, оставив перед бывшими воротами закатившийся в пересохший ров таран и десятки темных тел. Русские тут же принялись швырять к поставленному на колеса срубу хворост и дрова. Потом выстрелили из пушки — одно из колес подломилось, со стены донеслись радостные крики. Вскоре от метко брошенного факела занялся и хворост.
Алги-мурза испытал жгучую, невыносимую тоску. Он понял, что ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра этой крепости ему не взять — разве только тупо погнать степняков вперед на каменный завал, или с лестницами на стены, позволить русским перебить половину, чтобы другая смогла-таки прорваться внутрь. Но где найти силу, что сможет заставить нукеров пойти на такое массовое и бессмысленное самоубийство? Скорее, они поднимут на копья своего мурзу.
Сесть в долгую осаду, заставив их сдаться голодом? Начать подкапывать угловую площадку? Но через несколько дней почти наверняка примчатся боярские сотни из Оскола, если только они уже не скачут сюда. И тогда им придется столкнуться с кованой конницей, а не деревянными стенами.
— Ты меня звал, Алги-мурза? — запыхавшись, подбежал нукер.
— Где тебя вечно носит, — поморщился татарин. Глубоко вздохнул и приказал: — Сворачивай шатер. Мы уходим назад.

* * *

— Татары! — тревожно закричал стрелец с угловой башни, оглянувшись на крепость. Потом поправился: — Татарин! — А потом, уже намного тише, поправился еще раз: — Татарка!
Всадница, ведя в поводу еще двух заводных коней, домчалась до ворот, которые ради одного возможного врага запирать не потрудились, пронеслась, не снижая галопа, до воеводского двора, перекинув ногу через голову лошади, спрыгнула на землю и заторопилась к дому.
— Ты куда? — заступил ей дорогу один из стрельцов.
— Боярыня Батова к воеводе! — грозно прикрикнула татарка, оказавшаяся выше его на полголовы.
— Да какая ты боярыня?! — хмыкнул стрелец, перехватывая бердыш горизонтально и толкая им гостью. — Пошла прочь отсюда!
— Да как ты… — Она ухватилась за древко, толкнула вперед, а потом, как давеча на берегу, откинулась на спину и, перекинув по-собачьи вякнувшего стрельца, оседлала его, придавив древком бердыша горло: — Как ты смеешь, смерд! Ты как с боярыней разговариваешь?!
— Эй, пусти его! Пусти, говорю! — подбежал второй стрелец. Рубить так, сразу, бабу, да еще безоружную — рука у него не поднималась. Этак недолго и самому на дыбе оказаться.
— Боярыня Юлия? Как ты здесь? — послышался знакомый голос боярина Храмцова. — И отпусти ты этого несчастного, задушишь. Степан, коней боярыни подбери!
Юля поднялась, кивнула:
— Здравствуй, Сергей Михайлович. Воевода мне нужен, срочно.
— Так он, вроде, у Тайной башни, боярыня, сейчас подойдет.
— Татары усадьбу нашу обложили, Сергей Михайлович. — Юля внезапно ощутила, как к горлу подкатился ком, и отвернулась, боясь, что сейчас расплачется. — Выручайте, бояре…
— Это боярыня Юлия, жена боярина Батова, Варлама Евдокимовича. Что поместье аккурат на Изюмском шляхе получил. Почти год на дороге смерти живет, — услышала Юля за своей спиной. Потом еще, и еще.
Она несколько раз глубоко вдохнула, успокаивая себя, осушила слезы и повернулась.
Рядом с Храмцовым стояли несколько закованных в кольчуги и бахтерцы бородачей, а со стороны подходили другие воины.
— Татары у нас, — стараясь говорить спокойно, сообщила Юля. — Усадьбу мужнину обложили. Выстрелы с утра слышала. Бьется.
— Знаем мы, — ответил кто-то слева. — Подмогу, вот, собираем.
— Боярыня Юлия? — наконец-то появился, раз двинув толпу, воевода. — Помилуй Бог, да тебя теперь и вовсе от татарки не отличить!
— Это не мое, — мотнула головой женщина. Это я в обозе татарском взяла.
— Тебя что, боярыня, опять в полон взяли? — встревожился Храмцов.
— Да нет, — поморщилась она. — Просто… Ну, разогнала я немножко обоз.
— Как-как? — заинтересовался воевода.
— Ну… Ну, в общем, купались мы с кухаркой, когда татары налетели. Что мне теперь, голой ходить?
— А почему голой, боярыня? — не понял воевода.
— Ну, купались мы, — вздохнула Юля. — А тут татары налетели. Трое.
— И?
— Ну, — она виновато пожала плечами. — Пришлось их немножко… Перебить.
Среди бояр кто-то недоверчиво хмыкнул:
— А одежда?
— Так, потом еще погнались… Пришлось переплыть реку. А одежда осталась.
— Так, а татары? — развел руками воевода. — Неужели отстали?
— Я их немножко…
— Перебила, — не удержавшись, закончил кто-то, и бояре разразились хохотом.
— Чего заливаетесь! — прикрикнул Храмцов, хотя и сам не смог сдержать улыбку. — Вон, у коновязи посмотрите. Три коня татарских боевых стоят. Со всей упряжью. Думаете, боярыня Юлия на дороге их нашла?
Головы дружно повернулись к дальней стене, потом обратно на женщину. Смешки стихли.
— Сколько же ты их, боярыня?
— Штук двадцать, наверное.
— Действительно, немного, — кивнул воевода, и все опять залились хохотом — но на этот раз обидным он не был.
— Татары у нас, Дмитрий Федорович, — спохватилась Юля. — Муж третий день бьется.
— Знаю я, боярыня…
— Так если знаешь, чего здесь сидишь?! — сорвалась на крик женщина.
— Ты, боярыня, не серчай, — взял ее за плечи воевода. — Я ведь не просто сижу. Я для отпора ворогу волость исполчил, людей собираю. Дело сие за один день не делается. Полста бояр уже пришло с людьми своими вместе. То две сотни кованой конницы получается. К вечеру еще не менее ста соберется. Потому, боярыня, с Божьей помощью, завтра спозаранку и выступим. А ранее — никак нельзя. Пусть держится твой Варлам Евдокимович. Не бросим. А пока пойдем, супруге своей я тебя представлю. Покушаешь, отдохнешь. Притомилась, поди, сюда поспешая…
Ранним утром, когда над зелеными корочаевскими лугами еще не рассеялся туман, ворота крепости Оскол медленно и торжественно раскрылись. Оттуда, на широкой рыси, начала колонной по двое вытекать сверкающая начищенными латами рать — словно гигантский стальной змей, извиваясь по дороге, двинулся к замеченной вдалеке жертве. Колонтари, бахтерцы, панцири, зерцала иногда перемежались стегаными тегиляями, сильно походящими на длинные татарские халаты. Замыкали колонну две сотни стрельцов, с бердышами за спинами и пищалями на крупах коней. А впереди, рядом со спрятавшимся под ширококольчатую байдану воеводой, скакала Юля в накинутом поверх легкого татарского костюма храмцовском бобровом налатнике.
Тяжелый обоз одолел прошлой осенью дорогу до нового поместья за два дня. Но то тяжелый обоз — а идущая на рыси, да с заводными конями, кованая рать промчалась по этому пути всего за несколько часов, к полудню окружив усадьбу живым щитом. Бояре, крестясь, смотрели на полуобгоревший таран, лежащий на боку в канаве, переломанные и лежащие на земле ворота, на груду камней, из-под которой торчали босые ноги, и ворс из стрел, торчащий по верху частокола. Но татары — татары уже ушли.
По камням вниз запрыгал рыжеволосый бородатый боярин в панцире, но уже без шелома. Спрыгнула и кинулась навстречу Юля.
— Супруги, — покачал головой, отворачиваясь, воевода и широко перекрестился. — Велика мудрость государя нашего. И коли отдал он землю эту боярам Батовым… Стало быть, жить они тут смогут.

Глава 4. Дети ифрита

Только осенью Александр Тирц понял, насколько не доверял ему Девлет-Гирей, снаряжая весеннее воинство или выделяя летом пять сотен для взятия усадьбы. Если в прошлые разы почти все татары, за редким исключением, были одеты в стеганые халаты да меховые шапки, то теперь бумажный доспех казался редкостной причудой. Поверх ватных поддоспешников сверкали многочисленные кольчуги, куяки, зерцала и простые, но надежные колонтари. Пятнадцатитысячный отряд, собранный Мансур-мурзой и Мерев-мурзой, стал показателем того, что Крымское ханство действительно способно в любой момент показать врагам свою силу, дать железный, смертоносный отпор — даже силами всего двух родов.
— Да, — уверенно кивнул Девлету Менги-нукер, — ты — Московский царь. С такой силой можно пробить даже ворота к Богу.
В начале августа вся эта лавина развернулась в три колонны и двинулась на север — нести свою волю Обитателям русских земель. Такие огромные отряды не могли двигаться вблизи друг от друга — кони и так сжирали всю траву на своем пути, уже начиная грызться из-за каждого стебля, а колодцы осушались досуха, так и не напоив всех людей и животных. Поэтому основные силы — восьмитысячный отряд под командованием самого Девлет-Гирея — шли прямо по Изюмскому шляху: через Северный Донец и вверх по реке Оскол, левое крыло, под командованием Мансур-мурзы, двигалось по Муравскому шляху: вверх до самых истоков Северного Донца, а оттуда — к крепости Оскол. Кальмиусским шляхом — через степь к Осколу — вел трехтысячный отряд Мерев-мурза.
На этот раз пересечь пересохшую за лето трехсотверстную степь коннице помогли сваленные на повозки мешки с зерном, которое Девлет-Гирей еще летом заказывал у уходящих в османские провинции на Балканах и Кавказе купцов, потратив на это половину своей весенней добычи. Правда, пыльная, растрескавшаяся земля не вязла на колесах повозок, а за безводной степью конницу ждали пусть уже не зеленые, но еще достаточно густые травянистые луга — поэтому три сотни верст пути орда одолела всего за десять дней, и уже не нуждалась в русском сене так остро, как несколько месяцев назад.
К усадьбе Батово Девлет-Гирей с неизменно маячащим неподалеку Менги-нукером подошли около полудня, бок о бок остановились на холме, вглядываясь в прикрытые влажной кровлей стены.
За лето русские успели обзавестись еще несколькими пушками, выглядывающими в низкие амбразуры на угловых площадках. Ворота стояли новые, обитые железом, да еще с бревенчатым теремом. Простым наскоком — тараном в стены или лестницами к частоколу — ее уже не взять. Разве только трупами завалить. А тратить несколько недель на осаду и правильный штурм? Чего ради?
Менги-нукера мало интересовали крепости и города — он наносил свой удар по хлебным полям, бил Россию не в голову, а в живот. Когда настанет голод, все сдадутся сами. Девлет-Гирей тоже начал понимать, что малая добыча сейчас обернется большой властью через несколько лет. Сегодняшним днем — добычей и пленниками — жили только рядовые нукеры. Но на их долю тоже хватало крошек от русского пирога.
— Эй, Юля! — дал шпоры коню русский и подскакал почти к самым воротам. — Юля, ты меня слышишь?! Когда будете сдаваться, скажи, что ты моя рабыня! Рабыня Менги-нукера! Тебя отведут ко мне. Поняла?
По русскому никто не стрелял: этот безумец постоянно словно искал смерти, но она каждый раз брезгливо отворачивалась в сторону. Он расхохотался, повернул коня и вернулся к Гирею:
— Идем дальше?
— Пошли, — пожал плечами бей, и татарские сотни потекли мимо крепости дальше на север.
К вечеру они подошли к Осколу и, полуохватив ее вдоль западных стен, остановились воинским лагерем, подняв шатры и назначив постоянное охранение. Менги-нукер, сопровождаемый Алги-мурзой, объехал деревянные стены, которые русские прямо сейчас продолжали поливать водой. Два десятка башен, по шесть пушек в каждой, по три на каждую сторону. Смотря вдоль стен, они были готовы мгновенно смести все живое, что только приблизится к стене или соседней башне. Перекрестный огонь, избыточная огневая мощь… Не удивительно, что татарам никогда не удавалось брать русские города.
Крепость Оскол стояла как раз на перекрестке трех основных проезжих дорог, по которым ходили на Русь крымские орды, закрывая путь к уже обжитым русскими переселенцами землям. Она намертво отрезала дорогу на север небольшим степным отрядам, так и норовящим выскочить из широких просторов к какой-нибудь деревеньке, схватить, что плохо лежит, поймать зазевавшихся девок, да и удрать назад, пока соседи не успели спохватиться. Теперь наперехват этим шайкам из-за крепких стен выкатывалась непобедимая кованая конница, бесследно стаптывающая стервятников в дорожную пыль. И даже если кому и удавалось просочиться дальше тайными тропами — вывезти награбленное по тропкам они не могли, а выехать на ведущую мимо крепости дорогу для них означало одно: быстрый праведный суд по государеву судебнику и гуманная виселица на высокой стене.
Увы, остановить многотысячные орды не очень большой гарнизон и несущие круговую службу десяток исполченных бояр со своими смердами или сыновьями не могли. Правда, и здесь крепость играла немалую роль, пряча от многочисленных разбойников в своем широком дворе окрестное население с их скарбом и скотом. А брошенный дом да поля — что им? Их на себе не унесешь. Да и просто попортить — тоже потрудиться надо. А трудиться татары не любят.
Встав напротив крепости с трехтысячным отрядом и распустив остальные тысячи на промысел, Девлет-Гирей надежно запер гарнизон, дабы русские не попытались помешать разбою, дождался подхода ногайцев, двигавшихся другими путями, после чего объединенное войско тронулось дальше и спустя два дня плотно обложило Елец с почти тысячным гарнизоном. Пока треть орды грозно стояла под стенами, временами предлагая русским сдаться, временами дразня их издевательствами над уже пойманными полонянками, остальные десять тысяч продолжали двигаться вперед, пока не ударились в высокие каменные стены Тулы и, подобно струе воды, не расплескались по сторонам, начав скатываться обратно на юг.
Многотысячные отряды конницы никак не могли подкрасться к русским рубежам незамеченными — а потому неслись по деревням вестники, поднимались тревожные дымы. Смерды и бояре забирали самое ценное из своего имущества с собой, все остальное пряча в тайники, и уходили к ближайшей крепости, либо прятались в глухие речные дебри, в только им известные схроны, либо, надеясь на прочность стен своей усадьбы, принимали к себе крепостных и соседей, вынимали из кладовок заготовленные впрок пучки стрел, а у кого были — заряжали пушки и пищали.
Но ногайцы тоже являлись опытными и умелыми грабителями. Врываясь в опустевшие деревни, они тщательно обнюхивали все щели, искали места с рыхлой землей, поднимали доски полов. Потом уходили десятками и полусотнями по ныряющим в лесные чащи тропинкам. У татар хватало времени: запертые по крепостям гарнизоны ничем не могли помочь обитателям глубинки — да и близких селений тоже. Иногда разбойникам удавалось найти тайники и выследить схроны, иногда сами жители, высидев неделю-другую в чаще, выбирались оттуда в надежде, что враги ушли, — и их захлестывали двигавшиеся с севера степняки. А там, где людям удавалось отсидеться в безопасности — земледельцы едва не плакали, видя, как на корню осыпается выращенный с таким трудом хлеб.
Разумеется, сам бей Девлет-Гирей руки простукиванием полов не марал — он знал, что получит свою долю добычи, и был совершенно спокоен, следуя во главе двух сотен верных телохранителей следом за чертыхающимся Менги-нукером.
А Тирц, предусмотрительно не приближаясь к засекам ближе полукилометра, внимательно вглядывался в московский оборонительный вал. Теперь он понимал, почему Девлет-Гирею пару лет назад не удалось пройти дальше Тулы, почему набеги крымских татар, в основном, ограничивались порубежными землями, Великим Литовским княжеством и Польшей иже с ним.
Засечная черта тянулась от Тулы в обе стороны на сотни километров, местами представляя из себя земляную стену пяти-шестиметровой высоты, ощетинившуюся множеством торчащих наружу остро отточенных кольев, протиснуться между которыми было трудно даже пешему, а уж для конных она казалась и вовсе неодолимой.
Правда, если говорить о «пеших» — следовало помянуть и о том, что по ту сторону маячили стрелецкие бердыши. А значит, «протискиваться» так просто противнику бы не дали. Точно так же, как не дали бы и пытаться прорубить в стене проход — снести колья топорами, а потом срыть верхнюю часть вала, скидывая землю к подножию, чтобы смогла пройти конница и обозы.
— Да уж, это почище Великой Китайской Стены будет…
— Что ты говоришь, Менги-нукер? — подъехал ближе бей.
— Нехило русские постарались. Можно подумать, от Змея-Горыныча огород собрались защищать.
— Купцы рассказывают, — добавил Гирей, — эта стена не одна. Через полста верст стоит еще, точно такая же. Земляная в поле и завалы из деревьев поперек лесов. Нигде, кроме как через ворота Тулы, ни конному, ни с повозкой не проехать. И крепостицы небольшие стоят, со стрельцами.
— Само собой, — кивнул русский. — Гарнизоны для обороны укрепрайона. Едрит твою мать! — Он саданул ни в чем не повинную лошадь кулаком по лопатке. Та испуганно заржала и попятилась на несколько шагов вбок. — Если мы не растопчем посевы там, за стеной, — указал на засечный вал Менги-нукер, — все наши старания здесь, по эту сторону — кошкины слезы. Мы просто вычистим в очередной раз Дикое поле, а Россия останется жить в прежних пределах! Нам нужно туда, в самую мякоть. К Мурому, Туле, Владимиру, Звенигороду. К самой Москве, в конце концов!
— Ты мог бы, — осторожно намекнул Гирей, — ты мог бы попросить у великого султана пушки…
На Девлета произвело огромное впечатление то, как на Балканах османская артиллерия стирала с лица земли казавшиеся неприступными мадьярские и словацкие замки и башни городов. Он надолго запомнил, в чем основа могущества султана, и теперь веровал в пушки, как европейские рыцари — в свои тяжелые мечи.
— Тут не пушки нужны, тут установка «Град», и не одна потребуется. И пара дивизионов гаубиц. Плюс пара часов огневой подготовки перед атакой. Тогда, может, проходы для конницы и появятся, а стрельцы разбегутся. А пушечные ядра… — Менги-нукер покачал головой. — Сам подумай: пушки подводить на расстояние выстрела понадобится, плюс несколько дней стрельбы, чтобы выбить колья и срыть часть вала. За это время даже тупой русский воевода сообразит, в каком месте намечается прорыв, подведет свою артиллерию и резервы и устроит прорывающимся через вал нукерам хорошую кровавую баню. С таким же успехом можно штурмовать саму Тулу. Там хоть подъезды удобные.
— А если ломать засеку не в одном месте, а в нескольких?
— Ты правильно мыслишь, хан, — усмехнулся Русский. — Но если султан даст тебе столько пушек, тебе наверняка захочется править не в дикой немытой России, а в Стамбульском дворце.
— Тогда что делать?
— Не знаю… — задумчиво прикусил губу султанский посланец. — Не знаю.
Они поворотили коней и направились назад, к Ельцу.
На дорогах то и дело попадались распухшие от жары мертвецы, полуразделанные лошадиные туши, сломанные возки, валялись какие-то тряпки, потерянные миски, ложки, деревянные вилы. Татарские разъезды умело вычищали землю, попавшуюся на несколько дней им во власть. Десяткам тысяч загнанных в леса и города людей и в голову не могло прийти, что свалившаяся на их головы беда, что нукеры на улицах деревень и всех проезжих дорогах — это всего лишь второстепенное воздействие, случайное дополнение к главному: к желанию ближнего советника Гирей-бея своими глазами взглянуть на Засечную черту.
Три дня пути к Ельцу Менги-нукер молчал, бессмысленно уставясь в переднюю луку седла и забывая трогать поводья, чтобы повернуть лошадь в ту или иную сторону. Временами он начинал тихо ругаться, иногда отрицательно мотал головой. Похоже, никаких умных мыслей в его голову пока не приходило.
В лагере возвращение бея встретили с радостью. За минувшую неделю почти пятнадцатитысячный табун караулящего Елец отряда успел сожрать до земли всю траву в округе, и теперь его, разбив на небольшие стада, приходилось гонять на пастбища за несколько верст, оставляя нукеров пешими. Захваченный в ближних деревнях скот съели, охотиться в лесах никто не умел, а резать боевых коней нукеры не хотели. Настала пора уходить домой.
— Завтра, — кратко пообещал уставший бей, уходя в шатер, и радостная весть тут же разнеслась среди ногайцев: набегу конец! Они возвращаются в степь, к родным кочевьям.
Тирц, вернувшись в свой походный шатер, так же бессильно упал на ковры и закрыл глаза. Но даже теперь перед глазами маячили остро заточенные колья и земляные валы, валы и колья, колья и валы…
— Ты голоден, ифрит? — спросила его невольница. — Может, тебе налить освежающего настоя?
Русский раскрыл глаза. Потом рывком сел и схватил ее за руку:
— Ты же ведьма! Ведьма, я знаю. Настоящая.
— Я… Нет… — попыталась женщина выкрутить ладонь из его лапы.
— Ведьма! — уверенно кивнул Тирц. — Меня вычислила, и Юльку из «Шатунов» засекла. А ну-ка, скажи: ты можешь командовать муравьями? Или короедами? Ну, говори!
— Пусти, больно… — упала невольница на колени. — Ничего я не могу.
— Врешь, можешь! Все ведьмы способны на что-нибудь этакое. Можешь…
— Больно! — закричала женщина.
— Это еще не больно, — покачал он головой. — Больно будет, если ты мне не поможешь, ведьма. Ты даже не представляешь, как больно иногда бывает человеку.
— Но я не могу… — заплакала от рези в вывернутой руке шаманка. — Не умею…
— А ты спроси. У этой… праматери своей спроси. Она ведь хотела сохранить свою внучку? И даже, по глупости своей, ухитрилась нагадать ей долгую счастливую жизнь. — Тирц наклонился и прошептал женщине на ушко: — Но если вы с прамамашей не поможете мне снести русский вал… Ты мне будешь совершенно не нужна. И дни твои окажутся совсем не долгими и о-очень несчастливыми.
Впрочем, как ни хотелось Менги-нукеру на следующий же день отправить свою невольницу «по лезвию ножа», но на этот раз бескормица оказалась важнее его прихоти, и татарский отряд снялся со своего места, быстрым маршем преодолел полтораста верст до Оскола и остановился перед ним, пропуская за своей спиной груженые добычей и полоном сотни. А затем, когда тяжелые обозы, переваливаясь на кочках грунтовой дороги скрылись вдалеке, увозя, в том числе, шатры Девлет-Гирея и его калги-султана, боевое прикрытие степняков поднялось в седло и стремительно умчалось в родные просторы.
Для южного русского порубежья наступала зима. Первая бесхлебная зима.

* * *

— Ну? — закончив елозить по точильному камню своим ножом, Тирц опробовал его остроту, попытавшись сбрить несколько волосиков с предплечья, недовольно покачал головой, но точить больше не стал, вернув короткий клинок в ножны. — Как свидание с праматерью?
— Ой, как голова кружится… — попыталась подняться шаманка, но сильная мужская рука опрокинула ее обратно на подстилку.
— Хватит прикидываться! Я тебя всю ночь не трогал, дрыхла, как сурок. Только писк стоял. Отвечай, как собирается праматерь спасать твою шкуру, и собирается ли вообще?
— Прародительница просила… — Шаманка облизнула пересохшие губы. — Прародительница просила тебя, ифрит, не водить жителей степи за русские валы. Она сказала, что всех их там ждет смерть.
— Интересно, — поджал под себя ноги Тирц. — На чьей она стороне? Она за русских или за вас, татар? Почему она так защищает этих тупых деревенских медведей? Почему не хочет помочь вам?
— Она помогает… — Колдунья, опасливо поглядывая на своего господина, села на подстилке. — Она пытается спасти их от гибели. Она не хочет, чтобы они умирали в чужих лесах.
— Не проливая крови, не добьешься победы, — усмехнулся ифрит. — К тому же, раз уж она такая всевидящая, ей ли не знать, что я не собираюсь гробить нукеров в бессмысленных сражениях и штурмах. Они станут просто ходить взад и вперед. И все!
Русский заливисто расхохотался, откинувшись на спину, потом вдруг оборвал смех, снова сел и вперся в шаманку взглядом:
— Она сказала, как снести валы?
— Она… Она передала мне слова жизни.
— Чего-чего? — скривился ифрит.
— Слова жизни. Ими можно оживлять мертвых…
— Это хорошо, — кивнул Тирц. — Это очень хорошо. Значит, я смогу убивать тебя снова и снова, а ты станешь произносить эти слова и оживать. Это просто здорово. Значит, сперва я смогу выпустить тебе кишки. Потом утопить в колодце. Потом большим камнем раздробить все кости на руках и ногах, все ребра и череп. Потом зарезать. Потом задушить. А после этого живьем закопать в землю. Да, это очень остроумная идея.
— Слова жизни могут оживить только того, кто способен жить… — шепотом сообщила женщина.
— Черт! Значит, я смогу убить тебя только один раз?
— Прародительница сказала, что ты не должен меня убить. Что я последняя из рода степняков. Что наш род последний в степи. Что все остальные пришлые. Что, если ты не откажешься идти за валы, она отдаст тебе их всех. Но ты должен оставить здесь наш род.
— Как это трогательно… — поцокал языком ифрит. — Но только ты забыла про один момент. Чтобы повести татар за валы… я должен их уничтожить!!!
Шаманка вздрогнула от громкого крика, пригнулась, сжавшись в комок.
— Ну? — Тирц выдернул из ножен только что наточенный клинок. — Как?
— Ты должен дать клятву, что оставишь наш род в степи, когда уйдешь за валы.
— Понятно, — кивнул ифрит. — Оказывается, я тебе еще и что-то должен. — Он приподнял кончиком ножа ее подбородок. — Надо же! Оказывается, я убью последнюю из рода настоящих степняков.
— Если убьешь, не узнаешь тайну, — торопливо предупредила шаманка.
— Какую?
— Как уничтожить русские валы.
— И в чем эта тайна?
— Сперва поклянись, что сохранишь наш род.
— Ты играешь с огнем, ведьма.
— Без меня ты не сможешь ничего, — сглотнула шаманка и скосила глаза вниз, пытаясь увидеть стальное лезвие. — Больше никто не умеет ходить к Прародительнице рода, и никто не знает слов жизни.
— Хорошо, я не стану тебя резать. Я стану долго-долго жарить тебя над своим очагом, пока ты не расскажешь все.
— Я знаю только половину тайны. Другую половину хранит род.
— И в чем твоя тайна? — вдавил нож в ее подбородок Тирц, и по шее стекла алая капелька крови.
— В словах жизни.
— А вторая половина?
— Я не знаю… Ее хранит род…
— Черт! — Тирц убрал нож от горла невольницы и спрятал в ножны. Ему пришло в голову, что куда проще дать требуемую шаманкой клятву, нежели вытряхивать из нее и из ногайцев небольшого рода по кусочкам некий неведомый секрет. Тем более, что он даже не знает, о чем спрашивать. И колдунья, видимо, тоже. В конце концов, что изменится от того, что через снесенную колдовской силой Засечную черту хлынет в Россию на сотню нукеров меньше?
Он покосился на невольницу, на застывшую на ее шее капельку крови. Потом запустил руку ей в короткие, только начавшие отрастать волосы, закинул голову вверх и наклонился к горлу. Шаманка вскрикнула, как подстреленный заяц, забилась в его руках — но он всего лишь слизнул кровь и снова отодвинулся.
— Хорошо, я клянусь.
— Скажи, — облегченно перевела дух шаманка, — скажи, что клянешься кровью и жизнью своей мне, последней в роду, что ты не станешь брать с собой в набег представителей моего рода, рода последних рожденных от Камня, Солнца и Кемра.
— Клянусь.
— Нет, ифрит, повтори клятву целиком.
— Хорошо, — кивнул Тирц. — Я клянусь кровью и жизнью своей тебе, последней в роду, что не стану брать с собой в набег представителей вашего рода, рода последних рожденных от Камня, Солнца и Кемра. — Тут мужчина хмыкнул, и покачал головой:
— Вот только как ты возьмешь долг, если я нарушу обещание?
— Не бойся, ифрит, — зловеще кивнула шаманка. — Такие клятвы исполняются сами.
— Ладно, — согласился Тирц. — Пусть исполняется. Теперь выкладывай: как мне разрушить Засечную черту?
— Я знаю только половину тайны, ифрит, — вздохнув, повторила шаманка. — За второй половиной придется ехать в кочевье.

* * *

Отказавшись отпускать Менги-нукера без охраны, бей отправил с ним почти всех своих телохранителей. То ли защищая от возможных разбойников, то ли присматривая, чтобы ценный советник не растворился в лежащих от Волги до самого Днестра просторах, покрытых первым, искрящимся под солнцем снежком. Шаманка, в новом ватном халате с бейского плеча и высоких войлочных челках, подшитых кожей, и странный русский, которому Девлет-Гирей подарил вместо прорубленных новый войлочный поддоспешник и венгерскую золоченую кирасу с привешенными на кольцах коваными наплечниками, неслись первыми, и встречные путники, принимая их то ли за очень знатных мурз, то ли за чиновников султана Сулеймана, издалека падали на колени и низко склоняли головы, ожидая, пока отряд промчится мимо.
Путь к родовому кочевью невольницы занял три дня и три ночи, на протяжении которых Тирц, наравне с шаманкой и простыми нукерами спал на мерзлой земле, постелив поверх ковра войлочную подстилку и накрывшись верблюжьим одеялом. Оказалось, что это совсем не холодно — войлок под спиной и одеяло сверху, даже если в паре сантиметров внизу — сплошной лед. Впрочем, возможно, тепло было и потому, что рядом, скрючившись, дыша под одеяло и прикрыв, словно кошка, нос ладошками, посапывала колдунья.
Кочевье обозначилось утром четвертого дня дымками на фоне ясного неба. Отряд повернул прямо на дым и спустя полчаса остановился на взгорке перед широкой долиной — овальной выемкой среди ровной степи, на дне которой блестели льдом два прямоугольника водопоя возле колодцев и вытянулись в два ряда полтора десятка шатров.
— Э-гей! — радостно помахала сородичам шаманка. — Я приехала!
Эффект оказался прямо противоположен ожидаемому: подняв глаза на гостей, татары засуетились, торопливо доделывая свои дела — хватали кожаные ведра с водой, привезенный откуда-то хворост, отпускали или уводили с собой овец. Считанные минуты — и они очень быстро разошлись по своим жилищам, предоставив нукерам великого бея созерцать утоптанную землю посреди кочевья, да двух мужиков, явных невольников, безразлично черпающих воду из-под древнего каменного купола степного колодца.
— Чего это они? — не понял Тирц.
— Они ведь знают, что ты ифрит, — погрустнела шаманка. — Что меня отдали ифриту. Теперь ни за что не выйдут, пока не уедем.
— А как же тайна?
Колдунья немного подумала, потом вздохнула:
— Бабу Масуду нужно спросить. Она меня не оттолкнет.
— Бабка твоя? — понял Тирц. — Значит, тоже ведьма?
— Шаманка, — поправила невольница. — Она меня учит… Учила… Чему успела…
— Подождите здесь, — обернулся Менги-нукер к сотникам охраны. — Отсюда мы никуда не денемся. — А потом кивнул женщине: — Показывай.
Колдунья хлопнула ладонью по крупу коня, и тот неторопливо поспешил вниз. Ее хозяин тронулся следом.
Они объехали стойбище вокруг и остановились у небольшого шатра, больше похожего на вигвам: несколько скрещенных длинных жердей, укрытых сшитыми между собой шкурами так, чтобы снизу не поддувало, а вверху оставался проем для выходящего дыма. Покрытие выглядело довольно живописно — на нем имелись и овечьи, и то ли волчьи, то ли собачьи шкуры, и лошадиные, и заячьи, и даже какие-то мелкие клочки, вроде шкур тушканчиков или сусликов.
Пахло от вигвама тоже соответствующе — словно от скотобойни.
— Вы тут, что, кровью все натираете? — брезгливо передернул плечами Тирц. — Как вам самим не противно в такой клоаке жить?
— Бабушка… — тихо и неуверенно позвала невольница.
В вигваме послышалось шевеление, и на свет показалось мохнатое существо — явно никогда не чесанное, в вывернутой мехом наверх овечьей телогрейке поверх халата. Оно на четвереньках выбежало к выложенным перед вигвамом, вокруг холодного кострища, камням, уселось на один из них. Тирц громко хмыкнул, подумав, что ходьба на четвереньках — профессиональное заболевание всех татарских колдуний.
— Вы пришли? — заговорило существо чуть хрипловатым голосом и немного наклонилось вперед.
— Я хочу рассказать тебе одну историю, ведьма. — Тирц подвел правую ногу под один из камней, резко подкинул его вверх и вперед, заставив описать короткую дугу и бухнуться в самое кострище. — Решил как-то умный человек обратиться к ведьме. Все ее называли ясновидящей, знающей прошлое и будущее и постигшей все тайны. Пришел человек к ее дому, постучался в дверь. «Кто там?» — спросила ведьма. Человек развернулся и ушел.
Неожиданно ведьма громко закудахтала — что, видимо, означало смех.
— Разница между этим человеком и мной заключается в том, — невозмутимо продолжил Тирц, — что я подобную ведьму обязательно спалю на костре.
— Чую, духом христианским запахло, — голос ведьмы был, хоть и хриплым, но достаточно сильным и уверенным. — Добрый правоверный человек обязательно посадил бы меня на кол…
Она подняла руку, и невольница с готовностью прильнула к своей бабке.
— Как ты, девочка?
— Хорошо… — после минутной заминки ответила молодая шаманка.
— Правду говоришь?
— Правду, бабушка. — Невольница стрельнула глазами в Тирца. — Пугает только. Но не делает ничего.
— Вот как? — Голос ведьмы потеплел, она погладила внучку по голове: — А волосы где?
— Состриг.
— Красивой хочет видеть?
— Он меня не трогает… — Женщина опять стрельнула глазами в своего хозяина.
— Ты хочешь, чтобы я убрала его немочь?
— Нет, она хочет, чтобы ты убрала Засечную черту! — оборвал их воркование Тирц.
— А разве ты сам не можешь сделать этого, ифрит? — прохрипела в ответ ведьма.
— Я тебе что, трактор?
— А чего тебе не хватает? Силы? Пошли на них более сильного!
— Среди этих плюгавых племен сильнее меня нет ни одного человека, — уверенно отрезал Тирц.
— Тогда сделай его, ифрит.
— Ты издеваешься надо мной, ведьма? — Рука Тирца легла на эфес меча.
— Постой, бабушка. — Шаманка сняла руку своей учительницы с плеча и погладила ладонью. — Я ходила к нашей Прародительнице, и та сказала мне слова жизни. И сказала, что вторую половину этой тайны хранит наш род. Ты ведь знаешь, что это за тайна, бабушка? Уж ты-то обязательно должна ее знать!
— Конечно, — послышался клокочущий смех. — Я ее знаю. И весь наш род знает ее. И даже ты, маленькая моя девочка. Ну-ка, вспоминай: если из мертвой глины..?
— Если из мертвой глины сложить бездыханного человека и наполнить его сердце кровью нежити, то Слова жизни смогут оживить даже его… Так?
— Вот видишь, — кивнула ведьма. — Эта тайна так важна, что про нее знают все, от мала до велика.
— Но ведь это всего лишь сказочная присказка, бабушка? Какой от нее прок?
— Ты так и не поняла главного, моя маленькая, — тяжело вздохнула ведьма. — Самому главному я так и не успела тебя научить. В памяти рода нет ничего ненужного. Наши сказки для малышей, наши присказки и поговорки — это не просто слова. Это те знания, которые нужно сохранить нашим внукам. На такой вот, как у тебя, случай. Помни, внученька, помни. Потому, что повторить тебе это будет некому. И думай над каждым словом, что мать тебе в кибитке пела.
— Что за бред ты несешь, старая?! — Тирц подкинул второй камень так, чтобы он упал к ногам ведьмы. — Какая глина? Какая нежить? Какие слова?
— А что тебе не хватает, ифрит? — спокойно удивилась старая шаманка. — Слова жизни вы знаете, — она опять погладила внучку по голове, — глины полна степь. Человека слепить вы как-нибудь сможете. Выльете чашку крови ему в сердце… И все.
— Крови нежити, — напомнил Тирц.
— Да, — прижала к себе внучку ведьма.
— А где нам ее взять?! — заорал на нее Тирц и подкинул в воздух еще камень, метясь на этот раз уже по ногам. Однако старуха вовремя отдернула ступню и покачала головой:
— А скажи мне, ифрит, как отличить живое от неживого?
— Обыкновенно, — пожал плечами Тирц. — Живые организмы отличаются от неживых объектов обменом веществ, раздражимостью, способностью к размножению, росту, развитию, активной регуляции своего состава и функций… Черт! Какая разница?
— Не кажется ли тебе, ифрит, — прохрипела старуха и вдруг закашлялась. — Не кажется ли тебе, что все живое рождается, растет и умирает?
Тирц задумался. Мозг физика вспомнил правила анализа и тщательно взвешивал предложенный постулат, подыскивая контраргументы. Все рождается? В общем, да. Растет? Противоречащих этому примеров в голову не пришло. Обязательно умирает? Память услужливо подсунула пример простейших микроорганизмов, которые делятся, что, видимо, не совсем смерть. Но, с другой стороны — новые микробы все равно имеют конкретное время рождения и активно растут. То есть, как минимум удовлетворяют двум первым посылкам.
— Да, — наконец кивнул Тирц. минимум рождается и растет.
— А когда ты родился, ифрит?
— Двадцать пятого дек… — Тирц осекся.
— Вот так, мой милый, — довольно закудахтала старуха. — Я не задаю глупых вопросов, и ко мне не обязательно стучаться. А знаю я про гостей и то, чего они сами не знают. Ты камушки-то обратно положи. Тяжело мне их, старой, катать. Хотя, духи все равно уже не зовут…
Она крепко прижала внучку к себе. Тирц, после короткого колебания, подошел ближе, поднял один камень — вернул на место, поднял второй, а потом откатил к краю окружности валун из кострища. Когда он поднял голову, старуха уже пропала, а его невольница сидела, тихонько хлюпала и утирала слезы.
— Поехали, — скомандовал Тирц, и шаманка послушно поднялась.
Они забрались в седла, обогнули кочевье, поднялись на холм и помчались обратно по своим старым следам. Сотни телохранителей пристроились сзади. Что делали Менги-нукер со своей невольницей у одинокого шатра мелкого ногайского рода, добились ли они успеха — их ничуть не касалось.
Шаманка осмелилась задать мучивший ее все время вопрос только вечером, когда они, пусть и одетые, забрались под одно одеяло.
— Когда ты родился, ифрит?
— Понимаешь… — Он протянул руку и погладил совсем еще молодую женщину по щеке. — Понимаешь, я рожду… я родю… В общем, я появлюсь на свет только через четыреста пятьдесят лет. И даже немного позже. Меня еще нет. Я не родился. Я нерожденный. То есть, пока еще не живой. Нежить.

* * *

Оттепель наступила спустя две недели после возвращения Тирца и шаманки из ее стойбища. Нукеры по приказу русского согнали невольников в степь за ставку бея, приказав им захватить свои подстилки и подобранные для сна старые ковры. Девлет-Гирею Тирц ничего не говорил — но бей не воспротивился его распоряжениям, а лишь вышел к крайним шатрам посмотреть, что происходит.
Менги-нукер, время от времени тихо переговариваясь со своей шаманкой, выложил из принесенного тряпья очертания большого человека, а потом рабам приказали копать глину и кидать сверху. Поначалу дело шло быстро — но снега насыпалось и растаяло еще мало, а потому земля успела размякнуть только сверху — на глубине ладони глина оказалась уже вязкой и комковатой.
Впрочем, русского это, похоже, только радовало. Он постоянно ходил вокруг, следил, чтобы ленивые пленники не кидали раскисшую размазню, а копали глину из глубины, иногда даже сам хватался за кетмень или лопату — кому из рабов что досталось — и поправлял глиняные развалины, перемешивал, размазывал.
Постепенно поверх тряпья образовался глиняный холм высотой примерно по пояс в форме человеческого тела. Теперь Менги-нукер заставил невольников лазить по нему, всячески слепляя комки в единое целое, либо размазывая верхний слой, делая его гладким и однообразным. Где-то за полдня работа была закончена. Русский, взяв лопату, нарезал на макушке нечто, похожее на прядь волос, потом обозначил глазницы, ковырнул зрачки, втерев в образовавшиеся выемки угли из костра, нашлепал короткий плоский нос, черканул полоску в том месте, где должен быть рот. Потом долго и старательно лепил руки — две ладони с широко растопыренными пальцами. На ноги терпения султанского посланника уже не хватило — и он просто пришлепал их снизу, ровняя поверхность.
Наконец, он удовлетворился работой, отошел к крайнему шатру и уселся на оставленное кем-то седло. Долго смотрел на глиняного человека, потом повернул голову к шаманке, вытащил из ножен висящий на поясе нож и протянул ей клинок рукоятью вперед. Свесил вниз левую руку.
Колдунья поднесла под руку деревянный корец, потом резанула ножом наискось по внутренней стороне предплечья. Менги-нукер поморщился, но ничего не сказал. Кровь поструилась по пальцам, часто-часто закапала в ковшик. Все терпеливо ждали. Русский бледнел, но отдернуть руку не пытался.
Наконец, ковш наполнился почти до краев. Шаманка протянула своему хозяину тряпочку, которую тот сразу прижал к ране, потом пошла к глиняному монстру. Ударом ножа пробила ему в груди широкую, глубокую дыру, поставила корец рядом. Перешла к голове, прорезала глубже щель рта, что-то туда опустила, замазала. Вернулась к груди, вылила всю кровь в приготовленное отверстие, осторожно замазала его сверху.
Все ждали.
Шаманка оглянулась на Менги-нукера. Немного поколебалась.
— Не получится — зарежет ее русский. Сразу и зарежет, — предсказал кто-то из нукеров.
Женщина подошла к голове, присела рядом с тем местом, где должно находиться ухо, прошептала что-то одними губами — и кинулась бежать.
Глаза десятков зрителей невольно проводили ее, и потому упустили момент, когда в глиняной куче произошли изменения. Невидимое глазу, но ощутимое душой превращение. Появилась та неуловимая разница, которая позволяет отличить снятую с овцы шкуру от шкуры живой овцы, клык оскалившегося волка от выпавшего зуба, спину затаившейся куропатки — от мертвого камня.
— Вставай! — приказал Менги-нукер, и голем шевельнулся.
— Ва, Аллах! — Не меньше половины татар и их невольников ринулись врассыпную, прячась под телеги, в шатры, забираясь под настеленные на землю ковры.
Голем качнул головой влево, вправо, подтянул руки и приподнялся на локтях. Потом сел.
— Вставай! — повторил Менги-нукер. Голем оглушительно шлепнул в грязь подтянутыми к себе ногами и — поднялся!
— Ты узнаешь меня?
Голем кивнул головой.
— Ты узнаешь меня? — повторил вопрос русский.
— Отвечай!
— Он не может говорить, — предупредила вернувшаяся шаманка. — У него во рту… — Она осеклась. — Он не может…
Поднявшийся на ноги, голем казался людям едва ли не вдвое больше размером, нежели пока лежал на земле. Ростом не меньше пяти человеческих, саженей пять в плечах, со странным, ничего не выражающим, перекошенным лицом, толстыми руками с несоизмеримо большими ладонями. Запоздало завизжала в ужасе какая-то девица, но крик оборвался почти сразу же, едва начавшись.
— А ну… — Менги-нукер огляделся. — Поймай мне вон ту лошадь!
Голем повернулся на месте и кинулся бежать, каждым своим шагом содрогая землю. Выискивающие на земле еще не сгнившие травины кони, увидев этакого монстра, кинулись вскачь, но глиняный человек прыгнул, схватил указанную кобылу в ладони, поднялся, вернулся к своему создателю и аккуратно положил изломанную тушу перед ним.
— Возьми вот ту телегу, — ткнул пальцем русский, — и перекинь ее через стойбище.
Голем послушно сгреб телегу, откинув спрятавшегося снизу невольника и выронив пару мешков с мукой, швырнул ее вдаль.
— А теперь… — Менги-нукер огляделся, в поисках еще чего-нибудь подходящего для демонстрации силы созданного существа.
Мурзы, начиная с ужасом осознавать нынешнюю силу, а точнее — всесилие русского, моментально припомнили, кто и что успел ляпнуть про него оскорбительного, и пытались теперь спрятаться за спины нукеров.
Девлет-Гирей стоял белый, как шелковая рубаха на его груди. Многие татары и невольники опустились на колени, усердно молясь своим богам.
— Теперь, — русский указал на север, — ступай туда. Когда доберешься до реки, текущей в том направлении, иди вдоль нее. Ты найдешь селение, окруженное земляным валом и частоколом. Уничтожь это селение, разметай его полностью. А женщину с голубыми глазами, прямыми волосами и острым носом поймай и принеси сюда.
Голем, ни взглядом, ни жестом не подтвердив, что он понял приказ, просто сразу пошел в указанном направлении.
— Вот и все, — кивнул бею Менги-нукер. — Нет больше нашей любимой крепостицы. — Он вздохнул. — А в следующем году, дойдя до Тулы, мы создадим трех таких големов. Они разнесут Засечную черту, и мы без труда сможем двигаться дальше. Прямо по теплым и податливым внутренностям России. Посмотрим, как ее при этом скрючит.
Ему никто не ответил. Ногайцы оказались ошарашены зрелищем так, что все еще не могли полностью его осознать. Кто молился, кто тяжело дышал, словно собственноручно поднимал глиняного человека из грязи, кто просто таращился вслед уходящему монстру.
Русский отнял от руки окровавленную тряпочку, посмотрел на рану. Потом прижал порез снова, поднялся с седла и пошел в свой шатер.
Шаманка была уже здесь, в голос рыдая у дальней стенки. Тирц удивленно приподнял брови, подошел к ней и положил здоровую руку на плечо:
— Эй, ведьма. Ты чего?
— Нет, — всхлипнула та. — Не… не знала…
— Чего не знала?
— Не знала… — Та подняла заплаканное лицо. — Не знала, что мои дети от ифрита… что они будут такими…
— Ага, — понял Тирц, усаживаясь рядом. — Значит, еще одно предсказание праматери сбылось. Ты родила от меня ребенка. Действительно, кто бы мог подумать, что наши с тобой дети окажутся големами? Хотя, с другой стороны, чего еще можно ждать от связи ифрита и колдуньи?

Глава 5. Узы крови

— Мурза! Любимый мурза? — Татарин взбежал по лестнице и с грохотом помчался по балкону.
Кароки-мурза, прислушавшись к шуму, отложил свиток первой записки Мисала ибн Аль-Мухалхила, отогнул край ковра, вытащил оттуда лук, несколько стрел и наперсток. Что его всегда восхищало в султанских луках — сила их никогда не ослабевала, даже если вообще не снимать тетивы. Плоский, неприметный под ковром, лук Сулеймана Великолепного всегда был рядом с ним и всегда готовый к бою.
— Любимый мурза! — Алги вбежал в комнату и, не обращая внимания на смотрящее в его сторону острие, упал на колени, поклонился, гулко стукнувшись лбом в пол. — Любимый мурза! Русский сделал огромного глиняного человека!
Хозяин, покачав головой, опустил оружие, обогнув вассала, вышел на балкон.
Привратник, прихрамывая, торопился за гостем, а правый его глаз быстро заплывал синевой. Каро-ки-мурза презрительно отмахнулся, приказывая ему убираться: похоже, куда надежнее посадить возле дверей дряхлую старуху с ключом от решетки, нежели надеяться на силу преданных невольников. Потом вернулся в комнату.
— Русский сделал глиняного человека! — тяжело дыша, повторил Алги-мурза. — Он огромный! Он больше твоего дома, господин. Я не безумен, нет! Это видели Девлет-Гирей, это видели его беи, это видели нукеры. Это видел я сам! Глиняный человек слушался русского, как своего отца! Он ловил лошадей и отрывал им головы, он кидался кибитками, вместе с грузом, возничими и меринами. Потом он отправил его разрушить их крепость и пригнать их женщин!
— Фейха! — крикнул Кароки-мурза. — Кумыса принеси!
И когда невольница прибежала с холодным кувшином и пиалами, отдал кувшин гостю и приказал:
— Пей!
Татарин поднялся, принялся шумно хлебать напиток. Выпив едва ли не половину, остановился, втянул носом воздух, отер губы полой халата.
— Теперь рассказывай.
— Два дня назад… русский со своей невольницей-колдуньей из какого-то степного рода слепили огромного глиняного человека. Потом его оживили. Он большой, очень большой. Я не безумен, любимый мурза. Это видели все. Все беи, все нукеры. Даже невольники видели. Многие рабы и татары от страха убежали в степь и там потерялись. Русский командовал этим человеком, и тот слушался его. А потом он послал его разрушить их…
— Чью?
— Ну, — махнул рукой Алги-мурза. — Ну, крепость там русская в Диком поле стоит. Ее приказал разрушить. И великан ушел. А русский пообещал такими великанами порушить русские города и Засечную черту.
Татарин столкнулся глазами с недоверчивым взглядом османского чиновника и опять упал на колени:
— Я не безумен, клянусь! Я мчался два дня и всю ночь без отдыха, чтобы доставить эту весть. Я загнал трех коней!
Несколько томительных для степняка минут Кароки-мурза думал. Потом вытащил из складок широкого кушака небольшой кошель, кинул его вассалу:
— Купишь себе новых лошадей.
Потом вышел на балкон:
— Фейха, где ты? Отведи гостя в левую комнату, пришли к нему курносую Сахибжамал. Пусть накормит досыта, отдохнуть после долгого пути поможет. А привратника сегодня не кормить!
— Сахибжамал хворает, мой господин.
— Ну, тогда реши чего-нибудь сама, — отмахнулся Кароки-мурза и вернулся в прохладу любимой комнаты. Оставшись один, он опять потянулся к чашечке с остывшим крепчайшим кофе, сделал маленький глоток.
Крупноглазую и широкобедрую персиянку Фейху он купил пять лет назад только с одной вполне понятной целью. Однако, умело услаждая его в постели, она заботливо ухаживала за утомленным службой господином. Потом он позволил ей ухаживать за собой днем. Потом она стала следить за тем, чтобы другие невольники хорошо ухаживали за господином и во дворце всегда имелось все необходимое мурзе и любимое им. Потом он стал доверять ей кошелек с золотом, чтобы она сама покупала необходимое по мере надобности. Потом однажды послал в Кафу с распиской получить с тамошнего купца старый долг.
Фейха не сбежала. Умная девочка сообразила, что лучше быть сытой и ухоженной рабыней в доме османского чиновника, чем полноправной женой в нищей мазанке какого-нибудь сгорбленного дехканина. И тогда он просто отдал ей ключи от своей комнаты с казной, позволив заниматься всем хозяйством дворца в Балык-Кае.
Хотя Кароки-мурзу по-прежнему привлекали ее пышные формы, теперь он начинал подумывать о другом — а не женить ли на ней кого-нибудь из других, не менее ценных и нужных невольников? Тогда и она, и ее муж окажутся накрепко привязаны к своему господину, а у него исчезнут последние сомнения в их преданности.
Или не на невольнике.
Дважды отправляя в Стамбул письма об удачных набегах, он уже начинал подумывать о том, как покрепче прибрать к рукам толкового русского. Водить дикие татарские орды в набеги и добиваться успеха — такое получается далеко не у каждого. И чем больше побед окажется на счету Магистра, переименованного ногайцами в Менги-нукера, тем меньше он станет зависеть от его рекомендательных писем и покровительства. Пора прихватить к себе нового боевого мурзу еще какой-нибудь ниточкой. Пригласить к себе и позволить лучше познакомиться с Фейхой? Подарить землю в своих наследственных владениях? Приказать крымскому хану придумать для него какой-нибудь пышный пост?
Кароки-мурза потянулся за кофе, сделал еще глоток.
Нет, так просто этого не решить. Нужно увидеть его, присмотреться ближе, нащупать слабые места. И потом… Что там рассказывал татарин о его новой задумке?
Хозяин дома поднялся, прошел по балкону, толкнул дверь левой комнаты. Алги-мурза, уже раздевшийся по пояс, жадно раздирал на куски жареную курицу, а сбоку к нему ластилась такая же полуобнаженная Ядвига.
— Повтори, что ты сказал?
— Русский создал глиняного человека. — Татарин проглотил непрожеванный кусок и продолжил: — Огромного человека, выше вашего дома. Он уже приказал ему разрушить одну крепость. А во время следующего набега обещал создать еще несколько, которые станут сносить стены и московитские засеки. Вы можете посадить меня на кол, господин, но это так.
Мурза молча закрыл дверь, повернулся во двор. Да, воистину. В такое трудно поверить. Не удивительно, что он даже не понял сказанного с первого раза. Глиняные воины! Огромные, как его дворец! Но если это так… Если это так, то русскому не понадобится десяти лет, чтобы уничтожить Московию! Он сможет сделать это ближайшим же летом! Поломает стены, снесет крепости, отдаст татарским сотням русские города, поставит царя Ивана на колени и заставит целовать подошвы своих ног!
— О, великий и всемогущий Аллах, всемилостивейший и справедливейший! — прижал руки к лицу султанский наместник.
Если так оно и есть, то этого не должны сделать безродный Девлет и приблудный русский! Он, именно он, Кароки-мурза должен оказаться среди победителей! Пусть не командовать, пусть просто быть рядом — но он обязан быть там! И первым сообщить великому султану о новой великой победе османского оружия. Победе своей, одного из Гиреев и… Ну, а русского можно не упоминать. Или так, мимоходом. Дескать, есть и такой командир.
Кароки-мурза, забыв про одышку, забегал по балкону вперед-назад. Да, он дважды писал султану о набегах Девлета и своем старании направить его стопы в нужном направлении. Письма, заставившие Гирея поставить русского калги-султаном, писал тоже он. Да, все подготовлено, все предусмотрено. Теперь никто не посмеет сказать, что он пытается вознестись на чужой победе. Победу долго и тщательно готовил именно он, Кароки-мурза. И именно он, а не один из занюханных Гиреев, станет будущим летом первым наместником Московии!
— Алги! — Он снова толкнул дверь. Татарин испуганно отпрыгнул от невольницы и вперился в мурзу осоловелым взглядом. — Завтра отправишься к себе в кочевье. Поднимешь на коней две сотни… Нет, три сотни нукеров, и вернешься в ставку Гирея. Будешь охранять русского.
«Вот так! — захлопнул дверь хозяин дома. — Русский должен постоянно помнить, кто его покровитель и кто вознес его на такую высоту. Нужно послать письма остальным своим мурзам. Пусть собирают нукеров, ведут туда же. Я лично явлюсь к Девлету, чтобы принять участие в великом походе на Московию. И не просто поеду рядом, а поведу отряд в три-четыре тысячи сабель. Пусть тогда хоть кто-то посмеет усомниться в моем участии в победе или противоречить приказам! Я — наместник султана. За моей спиной будет могущество всей Оттоманской империи, а в руках — достаточная сила, чтобы это могущество доказать!».

* * *

«Московский царь! — еще раз попытался представить себе это Девлет-Гирей. — Московский царь…»
Он сможет поставить себе шатер втрое… нет, вчетверо больше этого. Он каждое утро станет съедать по вареному ягненку, а вечером — по жеребенку, закусывать все это сыром, пока не лопнет. Он прикажет посадить вокруг сад из персиков и винограда, и каждый раз, выходя наружу, будет срывать их и есть. Он заведет гарем из ста наложниц со всех стран. Он прикажет всем русским девкам самим раздеваться при его появлении. Он станет носить три халата — из парчи, атласа и бархата. Он перед каждым намазом станет умывать лицо, руки и шею кисленьким ягодным настоем. Он… Он заведет себе двадцать настоящих арабских скакунов! И столько же верблюдов! Он отделает их упряжь серебром и золотом, он повесит на уздечку золотые султанские алтуны, по четыре каждому, он прикажет расшить потники шелковыми вошвами с жемчугами и изумрудами. Да! И каждый день станет выезжать на другом жеребце.
Размечтавшийся бей тряхнул головой, символически поел бараньей головы — отрезал для себя ухо, после чего передал почетное блюдо русскому.
Только бы затея с глиняными людьми удалась! Только бы они ожили, как и этот… Ушедший к упрямой русской крепости. Интересно, как скоро он принесет свою первую полонянку?

* * *

Тем временем голем, хрустя снегом, подошел к Северному Донцу. Там, за покрытой гладко вычищенной степными ветрами от снега, сверкающей на солнце гладью реки, вливал свою лепту в общий водный поток Оскол. Тот самый, вдоль которого ему требовалось идти к обреченной крепости. И глиняный человек уверенно шагнул вперед. Под огромной тяжестью угрожающе затрещал и прогнулся лед — но порождение мертвой земли и крови нежити не ведало страха. Оно сделало еще шаг, еще. Но тут выстроенный морозами полуаршинный мост не выдержал, раскололся под великаном на несколько больших льдин, тут же снесенных течением под сверкающий панцирь, вокруг голема заплескалась студеная январская вода.

* * *

Менги-нукер, только что с аппетитом объедавший седло барашка, вдруг вскрикнул, словно накололся на острый обломок кости, выронил мясо и схватился за ноги.

* * *

Стремительное течение ударило по ногам глиняного человека, и вниз от него потянулся длинный, кроваво-сизый шлейф. Но дитя ифрита и колдуньи не умело ощущать боли. Оно умело только выполнять приказы. А потому великан шагнул вперед, напоровшись серединой бедер на прочный ледяной щит. Острая кромка прорезала ноги почти на треть, не пропустив голема дальше, и он несколько удивленно отступил — а быстрые потоки заскользили по ране, вымывая оттуда непрочную степную глину.

* * *

— О-о, господи… — Менги-нукер круглыми глазами смотрел на свои совершенно целые колени, хотя по ощущениям казалось, что их до середины бедер опустили в кипяток.

* * *

Голем задрал ногу, поставил ее на кромку льда, попытался влезть на нее — но непривычный к такой тяжести мост опять подломился, и на этот раз потерявший равновесие монстр провалился под воду целиком.

* * *

— У-а-а-а!!! — свернулся от острой боли во всем теле русский и в страшных судорогах покатился по коврам.
Некоторые из мурз вскочили, испуганный Девлет-Гирей, видя, как умирает его надежда на царский трон, в панике влепил оплеуху одному из принесших очередное блюдо невольников и громко заорал:
— Знахарку сюда! Немедленно! Скорее, остолопы!

* * *

Голем, омываемый течением и теряющий глину слой за слоем, словно раздеваемый кроликами капустный кочан, снова выпрямился, вознесшись высоко над рекой, изумленно покрутил головой: гладкое после умывания лицо лишилось глаз. Но он все равно знал куда идти, а потому двинулся дальше, к стремнине. Опять наткнулся на кромку, теперь на глубине почти по пояс. Попытался вылезти на лед… Послышался треск, и Менги-нукер снова забился в страшных судорогах.
— Знахарку! Скорее! — Гирей вскочил, выхватил саблю, разрубил пополам лежавшую перед ним вареную лопатку, а потом полосонул растерявшегося невольника. — Где она?!
Течение затянуло монстра под ледяной щит — но разве это могло остановить дитя древнейшей магии? Голем выпрямился, ломая преграду, двинулся вперед. Стремнина осталась позади, и теперь он уже почти победил коварную реку. Он ступал на лед, оставляя на нем огромные грязные отпечатки, проламывал себе дорогу и продвигался к суше. Теперь река доходила ему только до середины бедер. До колена, ниже колен…
Но тут источенные жадными струями до толщины обычной сосны ноги не выдержали возвышающейся над ними тяжести и рухнул на спину.
Голем качнулся, взмахнул руками захрипел, изогнувшись, Менги-нукер.
Струи заскользили по его спине, рукам, голове — но он упрямо повернулся на север и пополз туда, упираясь ладонями в дно. Добрался до кромки, ухватился за край — истонченные пальцы обломились, оставшись на льду длинными коричневыми колбасками. Потом подломились руки. Громадный холм глины, распластавшийся на дне реки, еще пытался шевелиться — но длинный мутный шлейф, тянувшийся от него вниз по течению, не оставлял монстру больше никаких шансов.
— Что с тобой, ифрит? Что случилось?
Тирц открыл глаза, увидел лицо склонившейся над ним шаманки и криво усмехнулся:
— Я знаю, что… наш ребенок… Плоть от плоти моей, принявший от тебя жизнь свою… Он… Он умер.
Менги-нукера, который еще мучился от боли во всем теле, осторожно отнесли к нему в шатер, и Алги-мурза тут же привел всех своих воинов, выставив их охранять русского. Девлет-Гирей тоже прислал сотню своих телохранителей, и ногайцы чуть не толкались посреди широкой степной ставки, с подозрением косясь друг на друга. Видит Аллах, даже за крымским ханом его слуги не следили с таким тщанием!
Впрочем, где-то через неделю русский снова начал ходить, а через месяц — демонстративно фехтовать на улице со вкопанным вертикально бревном, за пару дней превращая его в щепу.
Между тем в заснеженной степи стали происходить странные вещи. Ширинов-бей покинул свой дворец в Карасубазаре и откочевал вместе в пятью тысячами нукеров на небольшой клин земли одного из своих мурз. Сменили свои родовые владения на юге полуострова на негостеприимные материковые степи знатные роды Аргин-бея и Седжеут-бея. Кое-где появились, с любопытством осматривая окраинные владения великой Оттоманской империи, султанские чиновники — наместники из Ак-Мечети и Кафы, приезжие из Стамбула везиры и мурзы, причем все — с немалыми отрядами телохранителей, способными снести с лица земли любую из маленьких европейских стран.
Когда Кароки-мурза вывел свои три с половиной тысячи нукеров под командой шести опытных мурз за перешеек, всегда безжизненная степь больше напоминала центральную площадь Бенгази в базарный день.
В первый же день они встретили три — целых три кочевья! Но и это еще не все. На пути к Кривому колодцу среди пасущихся табунов опытный взгляд бывшего итальянца опознал небольшие группки тонконогих арабских скакунов — лошадей, каждая из которых стоила не меньше среднего кочевья вместе со всеми обитателями и их скотом!
Но мало того — у брода через Кахку они наткнулись на полтора десятка двугорбых верблюдов, с удовольствием сжевывающих тонкие ветки прибрежного кустарника.
Это могло означать только одно: здесь уже появились родовитые османские бей, могущие себе позволить поездки на золотых конях, имея серебряных в поводу, здесь уже обосновались сельджуки, более привычные к атакам верхом на верблюдах, нежели на конях.
Кароки-мурза посерел лицом, осознав простую истину: если создание русским глиняного человека видели больше сотни человек, то среди них наверняка найдется пара десятков, кто догадается сообщить про это своим высокопоставленным знакомым в надежде на возможное покровительство. А из тех несколько беев с той же целью пошлют весточку в Стамбул… Дальше началась обратная волна: расползлись слухи, в которые кто-то поверил, а кто-то нет — но даже самый последний идиот осознал, что сулит завоевание уже показавшей силу Московии, дотягивающейся своими землями до самых северных морей, и захотел принять участие в походе.
По звенящему льду сотни Кароки-мурзы пересекли Кахку и помчались дальше по изрытому бесчисленными табунами снегу. И мурза не раз хвалил себя и мудрого Аллаха за то, что догадался взять с собой сено во вьючных сетках, перекинутых через спины заводных лошадей вместе с торбами с зерном.
Хотя, если пасущиеся здесь кони еще не сдохли — об этом догадались и прочие беи. Учитывая то, сколько сена и зерна понадобится этим скаковым полчищам, сколько припаса нукеры вывезли с собой из Крыма — летом там наверняка случится голод.
Немного легче на душе наместника Балык-Каи стало только тогда, когда он увидел, что ставка Гирей-бея плотно обложена постами нукеров самого Девлета и умницы Алги-мурзы, и никаких чужаков там нет. На радостях он отдал приведенные тысячи под руку уже знающего местные порядки мурзы, а сам, умывшись у колодца и вознеся молитву, вошел в шатер русского.
Тот, в новенькой кирасе и темных шароварах, сидел на густом ковре и разговаривал с молодой татаркой, на голове которой почему-то почти не росли волосы. Увидев гостя, он порывисто вскочил, ринулся к нему:
— Едрическая сила, хоть одно приятное лицо!
Кароки-мурза облегченно вздохнул и с достоинством кивнул хозяину.
— Я тоже рад тебя…
— Чему тут радоваться?! — подскочив к нему почти вплотную, русский брызгал слюной, тряс кулаками и иногда хватался за эфес меча. — Чему? Они стоят, турок. Ты понимаешь, эти вислоухие бараны, эти желтозадые ослы стоят на месте, не двигаясь ни на один шаг! Ты помнишь, о чем мы говорили, турок? Набег каждую осень и каждую весну! Сейчас уже конец апреля, начало мая. Русские уже пахать начинают!!! А татары стоят! Стоят, сто тысяч шипов китайской розы им в задницы!
— Что говорит Девлет-Гирей?
— А что может говорить этот гоблин с волосатыми ушами? Что они стоят! Можно подумать, я сам этого не вижу!
— У Девлет-Гирея волосатые уши? — удивился Кароки-мурза.
Русский злобно сплюнул:
— Пошли, сам посмотришь.
— Кумысу попейте с дороги, господин, — подошла татарка с кувшином и пиалой.
— Некогда нам, ведьма!
— Это тебе некогда, ифрит, — небрежно ответила женщина. — А досточтимый бей с дороги устал и проголодался.
Русский заиграл желваками и… смолчал!
«Ото!» — только и выдохнул мысленно османский чиновник, принимая чашу. То, что он видел, настолько отличалось от прежних его воспоминаний о безумном иноземце, что он просто не поверил своим глазам. Не бьет, не ругается, не режет. Молчит…
Кароки-мурза сделал себе мысленную засечку и присмотрелся к женщине повнимательней. Гнедые волосы длиной в три пальца, курносая, черные брови, зеленые глаза с черными лучиками и несколькими темными точечками в каждом. Да она, похоже, и не ногайка вовсе? И на итальянку непохожа.
— Благодарю тебя, красавица, — кивнул мурза, когда она наполнила пиалу.
Пожалуй, стоит сделать женщине русского какой-нибудь подарок. Просто так. Чтобы знала, насколько хороший человек Кароки-мурза и при случае обязательно напомнила бы об этом своему господину.
Допив, он с благодарной улыбкой вернул пиалу, а затем следом за русским устремился к шатру бея.
Девлет сидел на обычном для хозяина шатра возвышении рядом с кучкой серого пересохшего кизяка; брал из нее по одному шарику и кидал в огонь. Получалось неплохо — пламя поднималось довольно высоко и давало достаточно тепла для обширного помещения.
— Это вы, досточтимый Кароки-мурза? — поднял голову он. — Садитесь, погрейтесь у огня.
И Гирей ловко метнул в очаг еще катышек.
— Почему твое войско стоит на месте, бей? — оглянувшись на русского, задал прямой вопрос османский чиновник.
— Ногайцы не идут вперед. Ждут, пока высохнет степь.
— Но ведь ты клялся, что станешь вместе с Магистром совершать набеги каждую весну и осень, во время посевной!
— Я так и сделал. — Татарин вздохнул, и в глазах его засветилась такая тоска, что у мурзы пропало всякое желание его попрекать. — В первую весну я собрал отряды в мелких родах, и они, как ни кривились, подчинялись и продрались через грязь к русским границам. Осенью я призвал уже Мансуровских и Meреевских ногайцев. Им время похода не понравилось, они пошли. Потому, что зимой было бы еще хуже, откладывать набег на целый год они пожадничали.
— Ну, и что? — Кароки-мурза присел у огня и протянул к нему ладони.
— Теперь ногайцы поняли, что в Московии мы наверняка соберем богатую добычу, и примчались сами. Они просто не допускают мелких мурз ко мне в ставку, боясь упустить даже клочок добычи, что выпадет на их долю. Вокруг нас, — Гирей развел руками, — стоят Шириновы, Барыновы, Аргиновы, Седжеутовы рода, пригнавшие по десять тысяч сабель. Отданные мне роды привели еще пятнадцать тысяч. Мне поклялись в преданности и послушании, наверное, не меньше двадцати неизвестных мне беев, приведших по пятьсот, шестьсот, тысяче всадников. Вы не поверите, досточтимый мурза, но когда три года назад мой дядюшка Сахыб по приказу великого султана Сулеймана, да продлит Аллах его годы, собрал всех воинов Крымского ханства и повел их на помощь Казани, у него в войске оказалось всего тридцать тысяч воинов. А у меня уже сейчас вдвое больше! И они все продолжают и продолжают подходить.
— Так почему ты не отправишь их на Московию?
— Великие родовитые бей умно кивают головами, слушая мой приказ, потом говорят, что степь еще не просохла, и остаются стоять на месте…
Девлет-Гирей говорил размеренно и спокойно — и за этим спокойствием чувствовалось, что остались позади и крики, и злость, и бешенство бессилия. Он устал добиваться повиновения. Повиновения от тех, кто считал себя умнее и родовитее его. Смешно — бею поклялись в послушании больше шестидесяти тысяч человек! Но командовать он по-прежнему может только двумя сотнями своих телохранителей.
— Сколько воинов ты повел в первый набег? — поинтересовался Кароки-мурза.
— Пять тысяч нукеров, — вздохнул Девлет-Гирей.
— У меня с собой три с половиной тысячи, — сообщил гость. — Еще три сотни сабель здесь. Получается, четыре тысячи. Местные бей не посмеют заступить дорогу отряду султанского наместника. Значит, мы можем выступать, не спрашивая ничьего совета. А дальше… Если хотят — пусть присоединяются к нам. Не хотят — пусть остаются.
— Не останутся, — злорадно улыбнулся Девлет и покосился на Менги-нукера. Хотя никто и не произносил этого вслух, но все прекрасно знали, что станет главным оружием в новом набеге.

Глава 6. Земство

Солнце светило так жарко, словно уже давным-давно наступил июль, хотя на самом деле в рощах, под тенью редких елей, либо в глубоких ямах еще лежал, в окружении радостно потянувшейся к свету первой травки, помнящий холодную зиму снег. Оскол давно очистился, и Юля улыбнулась, вспоминая, как лихорадочно торопились смерды ближних деревень напилить себе льда — в погреб, на лето.
У них во дворе, рядом с домом, тоже был выкопан ледник — но Варлам озаботился хорошенько забить его «аккумуляторами холода» еще в январе. Хозяйственный…
— Что-то половодья в этом году нет, — отодвинул боярин Батов опустевшую миску. — Не к добру. Сеять, вроде, пора. А вдруг запоздает?
— Пора — значит, надо, — Юля поворошила ложкой у себя в плошке, выловила пару кусочков свинины.
Греча успела изрядно поднадоесть за долгую зиму — но о прошлом годе смерды сажали почти что только ее. Ее и на оброк везли. А еще: репу, редьку, брюкву, капусту, свеклу. Хлеба сняли мало, только озимые. Да и те — половина осыпалась. Так что караваи Мелитиния пекла только на праздник. Спасались мясом — кое-какую добычу Варлам с охоты привозил, кабанов по осени зарезали, чтобы зимой меньше ртов было. Три бычка за лето подросли. Одного, самого крупного, на племя оставили, а двух других — в ледник.
— Ешь, любая моя, — ласково попросил муж, накрывая ее руку ладонью. — Ешь, тебе малую кормить надо.
Девочка родилась в декабре и теперь бодро орала днями и ночами, не давая матери спать. Назвали естественно, по святцам. Варлам хотел Феклой окрестить. Дескать, имя греческое, почетное — но тут Юля уперлась. Хоть десять «славящих Бога», но никаких имен на букву «Фы». Федула-Феодора-Феоктиста.
Так и стала малышка Стефанией.
Вопреки спортивному прошлому матери, удалась она крепкой, сильной и крупной. Здоровой, как реклама молочных продуктов. А может — докторов хороших поблизости не имелось, что даже у мраморной статуи какую-нибудь болячку, да найдут.
— Кушай…
— Не хочу я, — передернула плечами Юля. — Сыта.
— Может, приказать, курицу тебе ощипать?
— Нет!
Как и обещал муж, на оброк привезли пару десятков кур и трех петухов, два из которых немедленно стали жертвами кулинарного искусства Мелитинии. Остальные птицы бодро прокудахтали всю зиму, и некоторые, вроде как, пристроились высиживать потомство. Появление птичника несколько изменило продуктовую раскладку среди барской живности: теперь несушки, как раньше свиньи, питались объедками людской и боярского стола, свинья с опоросом с удовольствием лопала всякие корнеплоды. Ну, и прочим теперь доставалось больше брюквы, нежели ячменя.
Юля хотела довести куриную стаю хотя бы до ста голов, прежде чем начинать ее планомерное истребление: молодая боярыня мечтала о перине так же, как когда-то ее мать — о раздвижном диване.
— Может, яиц тебе сварить, али запечь?
— Яичницу хочу. Глазунью. Из пяти яиц, — неожиданно потребовала женщина.
— Хорошо, — с облегчением вздохнул муж. — Пусть Мелитиния сделает. Ей, кстати, снов больше дурных не снилось?
— Мается чернотой какой-то… — пожала плечами Юля. — Но страстей никаких не предрекает.
— Может, и обойдется? — Варлам налил себе кваса из репы, выпил, крякнул, налил еще. — Ладно. Воевода ноне разъезд сторожевой еще по первому снегу выслал, татарвье внезапно наехать не должно. Возьму Бажена с Касьяном. Проеду, по деревням покажусь. Узнаю, может, потребно что перед севом? Да успокою, скажу про дозор, рубежи стерегущий. Пуганные они прошлым годом.
— А я вершу отремонтирую. Там какой-то плавучей корягой дальнее крыло выворотило. По рыбке я чего-то соскучилась.
— Только сама в воду студеную не лезь! — строго упредил, поднимаясь, муж. — Лапунину бабу пошли, и Мелитинию. Али смердов возьми.
— Ладно, ладно, раскомандовался… — усмехнулась женщина, и Варлам, пряча в бороду ответную улыбку, обнял ее и прижал к себе:
— Не лезь в реку. Застудишься. — Вздохнул: — Пару лодок сделать потребно. Забываю все. Пойду, бронь одену.
Житье на южных рубежах приучило местных бояр вне своих усадеб ходить в доспехах постоянно. И если во всех русских городах и на всех дорогах на идущего по мирным землям оружного воина смотрели с изумлением, то здесь с изумлением смотрели на мужчин без оружия.
Щит, шелом с бармицей, саадак и шестопер были приторочены к седлу, поэтому на себя, поверх толстого войлочного поддоспешника, боярин накинул только прочную кольчугу панцирного плетения, повернулся налево, направо, разыскивая на скамьях пояс с ножом, кистенем и саблей, и облегающее тело железо засверкало, заструилось, словно драконья кожа.
— Что же ты не упомнишь никак, куда кладешь? — Юля сняла толстый ремень с выступающего из стены сучка, протянула мужу. Тот кивнул, опоясался снова притянул ее к себе и поцеловал. Женщина о прикосновения стали поежилась: — Бр-р… Холодный какой. Возвращайся скорее!
Боярин со своими оружными смердами уже сидел в седле, когда из-за стены послышался топот. Всадник остановился у ворот, спрыгнул. Все обитатели усадьбы, прекратив работы, замерли, повернувшись к воротам:
— Никак, опять татары?
Во двор вошел запыхавшийся паренек лет четырнадцати, громко звякая бьющейся о шпоры, чересчур длинной для него саблей. В одной просторной рубахе и полотняных штанах, заправленных в красные сапоги, он выглядел не замерзшим, а взмокшим от жары. Увидев боярина, приложил руку к груди, низко поклонился:
— Воевода оскольский Дмитрий Федорович ноне созывает всех бояр волости в крепость.
— Исполчает?
— Нет, — мотнул головой вестник. — Созывает. Без оружия, сказывали, ехать можно.
Юля, успевшая сбегать на кухню, спустилась с крыльца и протянула пареньку ковш холодного кваса:
— Вот, испей с дороги, боярин…
Она уже успела понять простое правило шестнадцатого века: с оружием, на службе государевой — значит, боярин. А молод или стар — то дело десятое.
— Может, откушаешь с дороги, коню роздых дашь?
— Благодарствую, боярыня, — допил до конца шипучий напиток гость и стряхнул последние капли на землю. — Три усадьбы еще посетить надобно.
Он лихо запрыгнул в седло, поворотил скакуна и галопом вынесся в ворота. Варлам вздохнул.
— Касьяна и Бажена с собой возьми! — строго приказала Юля. — Знаю я наши дороги. Не успеешь оглянуться, нечисть всякая налетит. Никита! Сетки с сеном на заводных коней приторочь! И гречи в торбы насыпь, раз нормального ячменя нет.
— Привезти тебе чего с города? — подъехал ближе к ней Варлам.
— Водки хорошей купи.
— Может, романеи лучше? Или вина немецкого?
— Я для растирания прошу, пошляк, — не выдержав, рассмеялась боярыня. — Смердам налью, чтобы в реке не замерзли. И наконечников для стрел пару сотен. А то татарские — поганые. Пороху и жребия купить можешь. А то пищалей уже десять штук наставил, а припаса нет. О, Господи, вот уж не думала, что в семейном бюджете буду рубли на порох и сабли выкраивать!.. Колечко мне купи, с самоцветом.

* * *

Хотя земля была еще сырой, с утоптанной грунтовки вода успела стечь, и конские копыта твердо впечатывались в дорогу. Отряд из трех всадников шел широкой рысью, временами ненадолго снижая темп, чтобы дать лошадям немного передохнуть. После полудня воины пересели на заводных, и спустя час бодро влетели в широко распахнутые ворота крепости.
Двор крепости пустовал. Полста бояр, мающихся неподалеку от ворот воеводского дома, мало кто из которых приехал с дворней, заполнить его никак не могли.
— Лошадей к коновязи отведи, — приказал Бажену барин, спешиваясь возле них, и, приложив руку к груди, поклонился: — Здравия вам всем, бояре. Пошто воевода нас скликает, не ведаете?
— Неведомо, — поклонился в ответ крайний воин. — Стрельцы сказывали, грамота строгая из Москвы пришла.
— В поход, поди, скликают? — предположил кто-то.
— А почему без оружия, и не по писцовым листам? — тут же опроверг другой.
— А воевода-то сам что сказывает?
— Не выходит из дома воевода. И к себе никого пускать не велел.
Варлам понял, что узнать ничего не удастся, и отошел к коновязи. Прихватив с собой Касьяна, отправился в охраняемый стрельцами от баб и детей кабак. Внутри было пусто. Боярин потребовал у целовальника наполнить двухведерный бурдюк водкой, расплатился. Сам, ради поста, пить не стал — пятница. Потом отправился к скобарю, взял мешок гвоздей разного размера, потом долго рассматривал наконечники для стрел — уж больно дешевы казались по сравнению со своими, что ковал привезенный с собой кузнец в усадьбе Григория. Да и странное в них казалось что-то, непривычное.
Однако — острые, формы обычной. Напоследок он несколько раз ударил наконечник кресалом — сталь, вроде, хорошая, прочная. Взял мешок. Потом, для укрепления частокола возле ворот — полсотни подозрительно дешевых, но крепких скоб.
Потом подался к погребу за огненным зельем, но мастеровые из большого наряда торговать порохом без ведома воеводы отказались, и он отступил. Впрочем, бывший неподалеку стрелец помянул, что от долгого лежания порох портится, и его нужно перекручивать. Поскольку мельницы в крепости нет, воевода порох боярам и промысловикам разрешает продавать завсегда, предпочитая каждую зиму пополнять припасы свежим.
Еще почти час он провел в лавке низкорослого улыбчивого перса. Басурманин все уговаривал его на шелковые, совершенно прозрачные платки и шали, но он упрямо ковырялся в перстнях с красными, зелеными, синими камнями самых разных оттенков, самые лучшие из которых примерял на мизинец — у Юленьки безымянный палец как раз такой получался. В конце концов, выбрал самоцвет бирюзового оттенка, дал купцу рубль. Тот, вместо того, чтобы отсыпать сдачу серебром, опять стал размахивать шелковыми шалями, и Варлам поддался — купил.
Покончив с делами, опять пошел к держащимся вместе боярам, заметил подъехавшего брата Григория, помахал ему рукой. Спустя час появились вместе Николай и Анатолий, и родичи отошли к стрелецкому дому — посидеть на скамейке да поговорить.
— Я кстати, земляной вал насыпал, — похвастался Варламу Григорий, — почти как у тебя. Может, высотой пониже будет, но тараном тына более не достать, а другой штурмовой снасти татары не разумеют. Давно ты уже не заезжал, брат.
— Ты тоже хорош. Хоть знаешь, что племянница у тебя растет?
— Слыхал, — улыбнулся Гриша. — Вон, Коля в январе заезжал. У тебя-то как, Коля?
— Бог миловал. И по первому разу смердов татары почти не тронули, и по второму спрятаться они успели, и по третьему. Двух мужиков всего лишился. По осени нехристи усадьбу нашли, но ломиться не стали. Стрелами покидали немного, и все. Телку стельную насмерть засекли.
— А у тебя, Анастас?
— Два раза разгромили, — мотнул головой боярин, растирая рукой солнечный диск на передней пластине зерцала. — Как жив, не знаю. Смерды под прикрытие тына идти уже боятся, в дубровнике вокруг болота прячутся. Кажется, гать у них до одного из островков проложена, но мне не говорят.
— Частоколом нехристей не остановить, — поморщился Варлам. — У меня и стена, и пищалей больших ужо десять. Все одно прошлым летом ворота заломали. Пришлось копьями татарвье осаживать. Вот что я тебе скажу, Анастас. Ты животом зазря не рискуй. Как беда снова придет, дворню со скотом забирай, да ко мне все идите. И вам риска меньше, и мне справа: несколько сабель лишних на стене. А как хозяйство силу наберет, людишек прибавится, тогда станешь усадьбу по уму огораживать.
— А ты ко мне приходи, Коля, — встрепенулся Григорий. — Тебе ко мне ближе.
— Я так думаю, — покачал головой Варлам, — нам не друг друга нужно к себе заманивать, а людей побольше на землю посадить. Тогда и стены кому защитить будет, и воинскую справу на что купить, и ycaдьбы вам, братья, крепкие поднимем.
— Отцу отписать, — предложил младший Батов, — Пусть пленников свенских или ливонских во Пскове купит! Сюда и посадим..
— За пленников платить надо, — покачал головой Григорий. — А он и так поиздержался — нас пятерых на новые поместья отправлять. — Он вздохнул и перекрестился. — Теперь четверых. Вольных смердов звать надо. Оброк скидывать супротив государева тягла, барщиной не томить. Тогда сами пойдут. А коли подъемные дать, они еще и в закупе поначалу окажутся. А потом, глядишь, и приживутся.
— Ты бы, кстати, брат, себе на стены тоже пищали поставил, — неожиданно вспомнил Варлам. — Изрядно споспешествуют ворога отгонять.
— А стрелять кто станет?
— Юленьку мою спросите, научит. Я сам поначалу не верил, ан нет. За неделю, почитай, всю дворню обучила. Да еще и смердов, кто помоложе, да похрабрее. Это не с лука стрелять — что учи сиволапых, и учи, а толку не станет…
За разговором пришел вечер. Они поужинали привезенной Григорием копченой рыбой — он тоже, наконец, поставил снасть и теперь хвастался богатыми уловами. Спать легли на улице, расстелив видавшие виды походные шкуры на сено возле коновязи.
Утро началось с громких петушиных воплей из-за внутреннего частокола. Воеводский петух не пел, а именно орал, словно кошка, которой дверью прищемили лапу — долго, визгливо и на одной ноте. Бояре зашевелились. Кто-то, отойдя к черным пятнам посреди двора, начал разводить огонь, кто-то доставал взятые с собой пироги. Братья Батовы подкрепились варламовской солониной — боярин не утерпел и похвастался, что дикую свинью подстрелила по осени жена.
До полудня успели подтянуться в крепость уже два десятка помещиков, среди которых оказался и батовский знакомец Сергей Михайлович Храмцов. Только во второй половине дня ворота воеводского двора наконец медленно, неохотно распахнулись, и воины, поблескивая доспехами, потянулись внутрь.
Воевода Шуйский ожидал на крыльце, одетый в тяжелую бобровую шубу, крытую малиновым сукном и украшенную вошвами и многочисленными каменьями, в высокую норковую папаху. Украшенные перстнями руки лежали на перилах, а длинные рукава свисали почти до самого пола.
Бояре примолкли, понимая, что сейчас услышат нечто, если не страшное, то во всяком случае очень и очень важное.
«Государь скончался… Польского короля изменники на московский стол посадили… Отрекся…» — мысли одна другой страшнее так и витали над головами.
Дождавшись, пока во двор соберутся все, он обернулся, принял из рук подьячего свиток, поцеловал, а потом развернул на всеобщее обозрение.
— Грамота государева… Грамота из Москвы… — поняли помещики.
Воевода начал громко и внятно читать:

— «Верные бояре, подданные мои. Царствуя милостью Божией в православной России, ходил я вместе с вами в походы воинские, видел я вас, объезжая земли, свыше под мою руку данные. Много видел я людей всех сословий, и всегда поражался разумению их и хваткости работной, сметке воинской. Однако ближе всех сердцу моему вы, бояре, живота своего Отчизны ради не жалеющие и поместья свои в порядке держащие. Вы, бояре, хребет земли русской, кость ее, на коей все мясо произрастает.
Посему больно мне читать жалобы ваши на мужей, воевод волостных, по законам предков над головами вашими поставленных споры разрешать, суд правый судить, за дорогами и крепостями надзор чинить и с вас ради того кормиться. Ведомо мне, что в суды волостные корысти ради правду допускают все реже и реже, что кормление тяжестью непомерной для ваших плеч оборачивается, что надсмотра надлежащего за безопасностью подданных наших во многих волостях и пятинах нет.
По размыслию глубоком решил я, что вам, бояре, кормить чужих управителей, сколь бы родовиты они ни являлись, не след, ибо никто, кроме вас, нужд своих понять полной чашей не в силах. Вы, мои преданные бояре, есть не стадо овец неразумных, а плоть и кровь России нашей. И в пастухе над собой нужды не имеете.
Засим повелеваю:
Перво-наперво кормления воеводские во всех волостях, пятинах и иных землях россейских — запретить.
Во вторую руку воевод, ранее мною поставленных али советниками моими, с постов своих изгнать, чинить суд моим именем запретить, волю над стрельцами, боярами и детьми боярскими более им не чинить, и за людьми разбойными сыска не вести.
Дабы порядок надлежащий повсеместно блюсти, боярам волостным и пятичным приказываю из своего числа людей честных и разумных избрать и поставить их над собой губными старостами. Старостам сим надлежит вести сыск и дознание, чинить суд, поместными стрельцами и ополчением командовать, за дорогами и крепостями следить, так же иные дела, для сохранения порядка потребные, вершить.
Отвечать за деяния свои губным старостам надлежит перед Разбойным приказом. А коли корысть или слабоумие помешает им в своем служении, то помещикам волостным следует не челобитные мне писать, а самим вместе собраться и нового старосту, честного и разумного, над собой поставить.
Писано это наставление в Москве, царствующем православном граде всей России в семь тысяч шестьдесят четвертом году от создания мира, в пятый день апреля.»

Воевода остановился, перевел дух, скатал грамоту. Потом широко перекрестился, низко поклонился собравшимся людям:
— Простите Христа ради, бояре, коли обидел кого за время службы своей. С кого мзды лишней потребовал, али осудил по недомыслию. Простите. А я вам отныне не воевода.
Дмитрий Федорович снова поцеловал грамоту, положил ее на поручень и спустился с крыльца.
Во дворе повисла такая тишина, что стало слышно, как непонятливо вьются над головами отогревшиеся весенние мухи. Слышно было, как кто-то сглотнул, у кого-то звякнула сабля о саблю соседа, скрипнули неразношенные сапоги.
— Как же мы теперь, бояре, — растерянно спросил Николай Батов, — без воеводы жить станем?
— Как без воеводы, — передернул плечами Варлам. — Государь же ясно в грамоте отписал: заместо воеводы губного старосту избрать потребно. Дабы из своих был, честный, и воровства с оглядкой на покровителей московских не допускал.
— Так и кого же тогда? — спросили сбоку.
— То нам неведомо, — мотнул головой Варлам.
— Мы тут первый год на поместьях сидим, и бояр, окромя Сергей Михайловича, и не знаем никого.
— Воеводу держите! — встрепенувшись от звуков своего имени, подпрыгнул в толпе боярин Храмцов.
— Держите, уйдет!
Клич сработал моментально — ближние бояре крепко схватили Дмитрия Шуйского за шубу и за руки.
Храмцов начал протискиваться вперед, к крыльцу, взбежал по ступенькам, перекрестился и поклонился людям:
— Дозвольте слово молвить, бояре. Не знаю, как вы, а я обид за Дмитрием Федоровичем не помню. Тяготами лишними нас не обременял, мзду не брал, а что на порубежье вкруг ходим — так то за своей же землей и доглядываем. Твердыня стоит под его рукой в исправности, бояре. На стены и башни посмотрите. Щепы гнилой или поломанной не найдете. А ведь то защита наша в тяжкую годину. Исполчением да смотрами воевода нас зазря не домогал. А коли звал — то, стало быть, нужда приходила. И мыслю я, не нужно нам в старосты иного помещика. Поместье у него от Оскола к югу имеется. Стало быть, наш он боярин, оскольский. Прав я, бояре?! Люб вам боярин Шуйский в губные старости?
— А что, хороший воевода Дмитрий Федорович! — поддержали его из толпы. — Люб!
— Люб Шуйский! — уверенно подтвердили другие голоса. — Люб Шуйский, люб!
— Тащи его сюда!
Бояре, может, несколько грубовато, доволокли бывшего воеводу до ступенек, отряхнули, поставили.
— От земли и бояр наших прошу, — низко поклонился Шуйскому Храмцов. — Не гнушайся доверием нашим, Дмитрий Федорович. Иди над нами губным старостой. Люб ты нам. И дела, и рука твоя любы.
Бывший воевода тяжело поднялся назад на крыльцо, поклонился боярину Сергею, поклонился толпе:
— За милость и добросердечие ваше благодарю, бояре. Волость держать буду, как могу. А уж коли власть придется применить, вы уж не серчайте. Сами мне сие право доверили.
— Здрав будь, Дмитрий Федорович! — радостно завопил кто-то из бояр.
— Люб, люб! Здрав! — подхватили другие. Губной староста снова раскланялся во все стороны, перекрестился и вдруг смахнул с глаз неожиданную слезу. Кажется, своего избрания из воевод в старосты он не ожидал.
Воевода подступил, открыл рот, собираясь что-то сказать, но тут от угловой башни послышался истошный, отчаянный крик:
— Татары! — и бояре моментально забыли о только что свершенном великом деле.
— Татары! — Всадник влетел во двор на взмыленном скакуне, ведя в поводу не менее усталого коня, доскакал до воеводского двора и устало прохрипел: — Татары идут… Не считанные… Кони быстрые, чудные… Порубежный разъезд догнали… Рядом…
— Где рядом, где? — безжалостно начали допрашивать измученного вестника бояре.
— Сейчас, думаю… Думаю, Батово проходят…
— Юля! — Варлам рванулся, растолкав ближних помещиков, кинулся к воротам. Потом, спохватившись — к коновязи.
— Держите его, бояре! — следом спохватились братья. — Ускачет!
Батова перехватили у ворот, прижали к тыну:
— Успокойся, Варлам! Куда ты? Там татары тысячами накатывают!
— Юленька, жена моя осталась… С дочкой. Пустите! Одна. Братья, милые, выручайте! Со мной пойдем. Пробьемся, братья?!
— Да куда, боярин! — поддержали братьев другие воины. — Нас здесь и двух сотен не наберется. Куда нам против тысяч? Ты душу не рви, упредили их. Запереться они успели. И смердов окрестных собрать. Сам видишь, за полдня тревожная весть примчалась.
Варлама отпустили, и он сполз спиной по стене, обхватив руками голову.
— Ты не томись, — подошел воевода Шуйский, а ныне — губной староста. — Видели мы благоверную, Господом тебе в супруги даденую. Она так просто под аркан не пойдет. Такую на крепости оставить не страшно. Бог даст, отобьется. Ты молись боярин, молись.

Глава 7. Стены Тулы

Аллах, великий и всемогущий, не оставил милостью своих воинов и гладкими шелками выстелил их путь на север. И хотя нукеры Кароки-мурзы не смогли выступить ни в тот же день, как он прибыл в ставку Гирей-бея, ни на следующий, отдыхая и дожидаясь отставшего обоза — но на третье утро, пока невольники сворачивали шатры, трое руководителей набега смогли пройтись по окружающей степи и заметить, что на землю упал легкий морозец, сковавший только начинающий подтаивать снег в крепкую корку.
Бог остановил размокание степи в непролазное болото, давая ясный знак, что поход угоден его желаниям.
Вскоре большие колеса кибиток и маленькие — захваченных у русских телег, затрещали по насту, вытягиваясь в общую колонну. Хотели того ногайские беи, или нет — но набег начался.
Каждый мог решать для себя сам — хочет он ждать тепла, просыхания степи и подрастания молодой травки, столь любимой скакунами, или подниматься в седло и следовать за Гиреем, — но Менги-нукера, способного создавать глиняных людей и командовать ими, Девлет увозил вперед.
Степь наполнилась движением. Беи, отчаянно ругаясь, торопили нукеров и невольников сворачивать стоянки и грузить повозки. Не имеющие с собой иного добра, кроме чересседельных сумок, сельджукские отряды просто поворачивали головы коней и верблюдов вслед за передовым отрядом, богатые стамбульские чиновники гордо поднимались на спины быстрых аргамаков, следуя за отрядом Кароки-мурзы немного поодаль.
Поскольку далеко не все рода считали, что поход начнется сейчас, а не через несколько недель, то не все сотни смогли быстро сняться с места, и огромная орда, катящаяся на север, заняла не только десятки верст в ширину, но еще и несколько дней в длину. Однако Девлет не оглядывался. Он помнил, каково было пробиваться через грязь в прошлую весну, и теперь стремился полностью использовать морозные дни, дарованные Аллахом.
Через десять дней войско вышло на берег Северного Донца. Широкая река уже успела вскрыться, но из берегов пока не выходила. Либо успела вернуться после половодья назад, в привычное русло. Отряды Кароки-мурзы и сотни Девлет-Гирея с ходу прошли через хорошо известный многим поколениям степняков и местных купцов зигзагообразный брод, поставив шатры уже на другом берегу.
Четыре дня ждал бей отставшие отряды, греясь в своем шатре у огня и угощая нагоняющих его командиров вареной бараниной. Теперь уже никто не рисковал давать ему советы или противоречить гиреевской воле.
Все поняли: будет так, как он решил, или не будет вообще. Недовольные могут поворачивать назад, а он продолжит поход, пусть даже с ним останется три тысячи воинов из шестидесяти тысяч.
Поворачивать назад не хотел никто, а потому, когда вечером пятого дня Девлет приказал двигаться дальше ночью — ногайцы снялись с места и покатили вперед в кромешной тьме, с трудом угадывая дорогу в свете далеких звезд. В степь пришла весна, снег растворился в земле, превратив ее в непроходимое месиво, — но после полуночи зима ненадолго возвращалась в свои недавние владения, и татары стремились как можно полнее использовать эти часы, заставляя упряжных меринов бежать довольно бодрой рысью. Днем отдохнут.
После изнурительного перехода в пять ночей передовые разъезды начали встречать среди земляных пространств проплешины плотного дерна, не дающего почве превращаться в грязь. Еще несколько десятков верст — справа и слева стали встречаться распускающие молодую листву рощицы, а многолетняя трава сплелась в единый плотный ковер.
Все! Самое трудное осталось позади.
Девлет-Гирей приказал нукерам ставить шатры и дал войску, уже начинающему путать день и ночь, три дня отдыха. И только после этого отдал приказ двигаться вперед — но уже по всем правилам. С передовыми дозорами и сотнями прикрытия впереди, с отрядами, защищающими обозы, и сотнями, прикрывающими тылы. А если бей никого не выставил на крылья — то только потому, что наступающая орда захлестнула все пространство от Оскола и до Северного Донца, опираясь своими краями на полноводные реки.
Словно половодье, так и не наступившее в этом году, татарская конница, освобождая проезжий тракт бесконечным обозам, сама затекала во все дорожки, тропы и мелкие тропинки, огибая дубовые боры и лиственные леса лугами и полями, еле вмещаясь между узкими и широкими перелесками, тянущимися вдоль ручьев, в то время как вечно голодные кони жадно сжирали ивовые и рябиновые кустарники, не довольствуясь только-только проглядывающей из земли молоденькой травкой.
Они встречали на своем пути опустевшие селения и усадьбы, следы торопливого бегства и брошенное на потраву ломаное или постаревшее барахло. Но мелкое корыстолюбие затаившихся по щелям окраинных мужиков не вызывало у них досады. Они шли в Московию, с самую сердцевину русских земель — земель, уже давно нетронутых, зажиревших, разбогатевших, битком набитых сладкими девками и работящими смердами, только и ждущих себе хорошего хозяина.
Мимо замерших в ужасе южных крепостей и городков катился непрерывный поток одетых в кольчуги и куяки, колонтари или просто хорошо простеганные халаты нукеров, некоторые из которых, по бедности, нацепили даже немецкие, венгерские и французские кирасы, что целыми возами собирали на полях сражений янычары, потом по дешевке продавая заезжим купцам.
Шестьдесят тысяч воинов привел с собой великий бей Девлет-Гирей! Шестьдесят тысяч! Число, невиданное доселе в южнорусских степях. Число, в которое не могли поверить сами крымские татары — потому как, кажется, и не проживало столько мужчин в Крымском ханстве.
Один месяц понадобился им, чтобы пройти степными и лесными дорогами почти тысячу полновесных верст от богатых крымских виноградников до черты, которой еще молодой царь Иван обозначил давнишние границы Московского княжества, и остановиться перед первым русским городом, который невозможно обойти. Потому, что проведенная Иваном Грозным черта выглядела на деле как высокий, ощетинившийся кольями вал, либо непроходимый лесной бурелом.
Здесь, растекшись на несколько километров в разные стороны, наконец и остановилось татарское войско, обозначив свое присутствие сонями шатров: широких, укрытых поверх войлока шкурами, ногайских, остроконечных сельджукских, полотняных, растянутых на веревках и шестах — богатых османских беев.
Лихие конники носились вдоль высокого вала, горланя свое извечное: «Русские, сдавайтесь!», да иногда пускали стрелы, завидев между кольями красные силуэты стрельцов, выбравшихся на оборонительные рубежи из своих острогов. Изредка в ответ раздавался грохот пищальных выстрелов — картечь горстями осыпала траву, иногда больно лупя лошадей по бокам, а всадников — по ногам и телам. Очень скоро татары успели заметить, что на расстоянии полета стрелы удар русской пули не способен не то что пробить ватного халата, но даже причинить заметную боль, и теперь стали подъезжать целыми отрядами, пытаясь засечь навесной стрельбой того или иного замеченного стрельца. Под веселый хохот нукеров русские тут же трусливо убегали за вал.
Как и положено, Девлет-Гирей поставил напротив ворот Тулы, на случай вылазки гарнизона, пятитысячный отряд — ногайцев Мерев-бея, — после чего спокойно начал праздник. Они добрались до первого большого и богатого города, которому предстояло пасть к ногам будущего московского царя, — и это требовалось обязательно отметить пышным угощением.
Пока родовитые беи пиршествовали, их умелые мурзы налаживали правильную жизнь военного лагеря: назначали отдельные отряды для посменной охраны своего бивака и общей стоянки.
Поскольку луга вблизи города не могли прокормить гигантский стопятидесятитысячный табун, главы рода отбирали крепких коней для службы, слабых — на мясо, отправляя всех остальных — заводных, обозных и часть боевых коней — вместе с небольшой охраной на десятки верст в стороны: туда, где можно спокойно пастись на хорошей, сочной весенней траве. Снаряжали молодых нукеров на заготовку дров, невозмутимо отвечая на недовольное бурчание: «Поймай невольника, тогда не станешь рубить деревья сам». Пленников в огромной орде пока еще почти не имелось, и несчастные воины, как простые рабы, занимаюсь заготовкой топлива.
Наверное, со стороны это казалось ханской дурью, блажью и хвастливыми выкрутасами — заниматься пиршествами вместо правильной осады, но за те два дня, что Девлет-Гирей не трогал своего войска, оно успело прочно обосноваться на новом месте, отдохнуло, избавилось от лишней обузы, немного отъелось и теперь рвалось в бой.
Первый удар нанесли нукеры Аргин-бея. Привыкнув к своей неуязвимости от русских пуль, они теперь сами дивились тому, что боялись ходить на почти беззащитную Московию. Вернувшийся с пира бей выслушал доклады своих мурз, задумчиво кивнул, начиная понимать: не так уж и важен глиняный человек самодовольного Гирея. Он, потомок древнего рода, сможет прорваться в богатые земли за валом и сам.
Поутру над широким татарским лагерем потянулся, вперемежку с белесым туманом, густой мясной дух от многих тысяч котлов с варящейся кониной. Жадно поглядывая на высокие каменные стены крепости, на башни с бойницами в три яруса, из которых выглядывали пушечные стволы, нукеры насыщались, готовясь к долгому, но победоносному дню.
Едва туман рассеялся, на самом дальнем, западном крыле войска перед ощетинившимся кольями валом появились татарские сотни, и в воздух взвились тучи стрел, усыпая пространство за русским укреплением и его само.
Потом вперед побежали с обнаженными саблями тысячи воинов, готовясь взобраться наверх, разогнать защитников и прорубить проход для конницы.
Поначалу татарам никто не мешал — но когда лучники, опасаясь попасть в своих товарищей, перестали метать стрелы, на гребне вала засверкали бердыши. С расстояния в два десятка шагов по набегающим людям ударил залп сотни пищалей, и почти треть атакующих сразу полегла в траву. С малого расстояния куски свинца выгибали кирасы в обратную сторону, ломая воинам ребра и вдавливая грудину в позвоночник, рвали кольчужные кольца, вбивая их в мягкую плоть, гнули прочные пластины колонтарей, прошивали ватные халаты, вырывая из спины куски мяса размером с кулак, а иногда — и сбивая с ног бегущего следом татарина.
Ногайцы, еще сохраняя свой воинственный порыв, перепрыгнули павших, подбежали к кольям, принялись протискиваться между ними. Всего несколько метров — и они наверху! Но стрельцы, отложив стволы, выдернули из земли бердыши. Огромные, чуть не в половину роста, лезвия в форме полумесяца, падали на головы татар, зажатых между кольями, а потому неспособных ни увернуться, ни взмахнуть саблей. Тех, кого от вражеского оружия защищала только меховая или стеганая шапка, от всей души, с размаха, рубили лезвиями, владельцев железных шлемов и доспехов кололи верхним, остро отточенным и сведенным в острие краем, или добивали таким же острым подтоком.
Нукеры, видя глупую и бессмысленную смерть впереди идущих, попятились, торопясь вырваться из деревянных тисков на свободу, побежали назад. То тут, то там загрохотали выстрелы, посылающие в спины врагов заряды картечи. Лучники, спохватившись, снова начали метать стрелы. Русские, прикрываясь лезвиями бердышей, как щитами, от хлынувших сверху оперенных ножей, торопливо попрятались. Аргин-бей, скрежеща зубами, скрылся в шатре, и над усеянным телами полем воцарился покой.
— Аргин-бей всегда был глупцом, — довольно улыбнулся Девлет-Гирей, выслушав известие о неудаче командира левого крыла. — Коли он поклялся слушаться в этом походе меня, то нужно смиренно внимать приказам, а не изображать великого воина. Начало штурма я назначаю на завтра. Так, Менги-нукер?
Русский кивнул. Его бесили бесконечные задержки с началом прорыва, но Тирц прекрасно понимал: без тщательной подготовки только штрафные роты можно в атаки поднимать. Ломиться вперед, через рвы и завалы, вперемешку с обозами, заводными конями и на голодный желудок — способны только русские.
— У меня нет невольников, — продолжил бей, — но я приказал своим сотникам выделить провинившихся нукеров, и они выкопают тебе столько глины, сколько потребуется. А чтобы достойно слепить глиняных воинов, тебе выдадут самые лучшие ковры.
— Ковры не нужно, — поднялся Менги-нукер. — Первого я делал на тряпье, чтобы он к земле не прилип. А здесь можно класть глину прямо на траву.
Выход глиняного слоя на поверхность он уже нашел — неподалеку от лагеря, за излучиной реки, у самой воды под обрывистым берегом. Отсюда пятнадцать провинившихся нукеров и стали копать плоть для будущего штурмового отряда. Несколько минут Тирц тоскливо наблюдал за их неумелым ковырянием, потом пошел к Кароки-мурзе и потребовал еще работников. Тот вызвал к себе мурз, обругал за леность, приказал выделить сто работников. Те подчинились, и несмотря на всю татарскую нерадивость, дело пошло намного быстрее.
Тирц стоял сверху на обрыве, следил, чтобы нукеры не рыли вместо глины более податливый песок, а добытые синеватые куски сперва хорошенько разминали в речной воде. Только после этого их относили наверх — к лугу, на котором Менги-нукер самолично наметил контуры трех тел.
Работа шла до самой поздней ночи — но к концу дня големы оказались почти готовы. На следующее утро русский занялся вылепливанием на глиняных головах черт лица и руками големов, а недовольные татары продолжали таскать синеватые комья, наполняя ими впалые груди и животы будущих монстров. Наконец перед самым обедом, Тирц решил, что работа окончена, и наконец-то распустил нукеров по их сотням.
Вскоре заветную поляну в три ряда оцепили телохранители Гирея, воины Алги-мурзы и две сотни из других подвластных Кароки-мурзе родов. Девлет попотчевал султанского чиновника и Менги-нукера щедрым угощением из хорошо проваренной конины, большой кусок которой был отправлен шаманке, после чего все отправились к реке — вершить чудо.
— Ты выполнил свою клятву? — именно этими словами встретила подошедших мужчин колдунья. Она сидела на небольшом коврике, расположив рядом уже знакомый Девлету ковш, пучок чистых и уже достаточно больших кленовых листьев, широкий тесак для разделки скота и небольшой сверток из кожи.
— Ты помнишь мурзу в синем халате? — повернул голову к Гирею русский.
— Тот, которые тебе так сильно противен?
— Да. Что я тебя просил о нем и его роде?
— Ты слишком злопамятен и мстителен, Менги-нукер, — покачал головой бей. — Ты просил, чтобы они больше не ходили с нами в набеги на русские земли. Наверное, ты хочешь, чтобы нукеры племени отрезали своему мурзе его глупую голову и принесли тебе с мольбой о прощении.
— Садись, ифрит, — поднялась шаманка и уступила ему место на ковре. — Три ковша крови — это очень много. Ты не хочешь подумать об этом?
— Как-нибудь выживу, ведьма. Делай свое дело.
Тирц опустил левую руку, стиснул зубы. Колдунья полосонула ножом немного выше старого шрама, подставила ковш под вязкую струйку.
Когда корец наполнился, развернула сверток и дала русскому сложенную пополам тряпицу, между слоями которой были набиты какие-то травы. Сама отошла к первому из глиняных воинов, пробила в его груди дыру, оставила рядом ковш, отошла к голове, вложила что-то в прорезь рта, потом вернулась, вылила кровь в ямку на груди, пробежалась и шепнула в ухо заветные слова.
Потом вернулась к своему хозяину, отняла тряпицу от руки и снова подставила ковш. Кровь темно-вишневым вином медленно поднималась от донышка к краям. Наконец, шаманка решила, что добытого редкостного снадобья достаточно, побежала ко второму глиняному чудищу.
А Менги-нукер начал медленно и лениво откидываться на спину.
— Что с тобой? — подскочил к нему сзади бей.
— А?! — вздрогнул русский, приходя в себя. — Нет, все в порядке.
Закончив чародейство, подошла колдунья. Внимательно вгляделась в глаза господина:
— Может, оставим третьего на следующий поход, ифрит?
— Делай свое дело… — прошептал Менги-нукер и протянул ей руку.
Третий корец набирался куда дольше остальных, но и он был наполнен до самого краешка. Колдунья направилась к последнему из глиняных людей, а русский опять отвалился на спину и теперь окончательно потерял сознание.
— Менги-нукер! Менги-нукер, что с тобой?!
Гирей и султанский наместник перепугались не на шутку. Какой смысл в затеянном походе, в вылепленных истуканах, в стараниях шаманки, если умрет единственный, кому подчиняются созданные монстры?
Они пытались поднять его, трясли, били по щекам, начали расстегивать ремни кирасы.
— Уйдите от него! — закричала подоспевшая колдунья. — Пошли вон!
Она упала рядом на колени, приложила ухо ко рту, потом сунула ладонь под поддоспешник, благо кираса оказалась расстегнута на плечах, подняла и положила его голову себе на ноги, вскинула лицо:
— Чего стоите?! Зовите нукеров. Пусть отнесут его в шатер. Руку, руку замотайте, снова кровь потекла. Мне нужно мясо и мозговые кости, примерно пополам, полный котел. Кувшин красного вина.
— Пророк запрещает… — неуверенно начал Кароки-мурза.
— Лучше два, — перебила его шаманка.
— У Ширин-бея есть, — кивнул Девлет-Гирей. — Знаю я, как он в своем дворце, в Карасубазаре, вечера проводит. Эй, нукеры! Ко мне!
Русского отнесли в шатер. Шаманка раздела его, обтерла холодной водой. Ифрит застонал, приоткрыла глаза, дернул рукой, пытаясь дотянуться до женщины:
— Третьему… хватило…
— Да, хватило. — Она выхватила из ножен короткий блестящий нож и, крутя между пальцами, пронесла над лицом господина от груди наверх. — Спи…
Потом поставила на огонь принесенный от Гирея котел, в котором мяса оказалось больше, чем воды. Снова растерла Тирца холодной водой.
Часа через два пришел Девлет-Гирей с двумя высокими медными кувшинами, поставил возле огня:
— Что с Менги-нукером, знахарка?
— Пока жив, — кратко ответила она, криво усмехнулась и поправилась: — Выглядит живым.
— Завтра поднимется?
— Нет! — на тот раз шаманка ответила твердо и уверенно, после чего зачерпнула окровавленным ковшом крепчайший мясной отвар и принялась на него старательно дуть, остужая, прежде чем дать больному.
На второй день русский пришел в сознание, но постоянно проваливался в забытье, дышал слабо, не мог произнести ни слова, не имел сил донести до рта ковша с бульоном или пиалы с вином. Девлет-Гирей и Кароки-мурза сидели в шатре постоянно, как заботливые родичи, иногда пытались помогать, но знахарка каждый раз отгоняла их от больного. Единственное, что она позволила именитым гостям — это съесть ненужное ифриту вываренное мясо.
Утром третьего дня Менги-нукер, хотя встать и не мог, но стонал громко, в забытье не впадал и даже пытался разговаривать. Когда окончивший завтрак с командующими армией беями Девлет-Гирей откинул полог, русский подманил его пальцем к себе, шепнул:
— Сделайте носилки…
Татарин обрадованно кивнул и убежал.
Ровно в полдень четверо гиреевских телохранителей принесли укрытые дорогим персидским ковром носилки со слабым, неспособным ни встать, ни рукой взмахнуть Менги-нукером к поляне, на которой сохли на солнце три вытянутые глиняные груды. Русский повернул голову и хрипло прошептал:
— Вставайте…
Несколько мгновений ничего не происходило, потом все три голема одновременно сели, вырывая из земли прилипшую к спинам траву, оперлись на руки и выпрямились во весь рост, тут же повернувшись лицом к своему отцу. Дикие, перекошенные лица, длинные руки, непропорционально большие ладони. Головы — на уровне надвратных башен Тулы, ноги — по пять саженей в обхвате.
— Вот так, — откинулся на подушку Менги-нукер и повернул голову к Девлет-Гирею: — Несите меня к городу. Големы! За мной!
Появление глиняных воинов было встречено восторженными выкриками всех татар, и даже то, что не разбирающие дороги великаны растоптали несколько костров, седел, вьюков и снесли три шатра, не убавило общей радости. Ногайцы торопливо садились на коней, мчались впереди гигантов, отважно кидались под стены крепости, меча в город стрелы. Со стен и башен так же отвечали стрельбой из луков и самострелов, но ни в кого не попали.
— Я думаю, досточтимый Кароки-мурза, первыми должны войти в Тулу ваши воины, — с улыбкой приложил руку к груди Гирей. — Вы можете поднимать ваши тысячи в седла.
Султанский чиновник, крутя головой в поисках своих мурз, отстал, а Девлет, дрожа от возбуждения, попросил:
— Менги-нукер… Прикажи глиняным людям сломать ворота!
Тирц приподнялся на носилках на локте, вглядываясь вперед. Ворота города находились в самом центре стены — справа две башни со стенами между ними и слева две башни. Разумеется, сами ворота защищались куда основательнее: над ними возвышались сразу две надвратные толстостенные каменные махины со множеством бойниц, с теремом между ними, по высоте в полтора раза выше стен, да еще и с двумя рядами бойниц, из которых выглядывали пушки.
Внезапно в городе то на одной, то на другой из церквей начали перепуганно звенеть колокола. Русский улыбнулся: похоже, его новорожденных детишек заметили и теперь взывают к Богу о помощи.
— Помощи не будет, — негромко сообщил он. — Големы, ломайте ворота.
Глиняные монстры двинулись вперед, перешагнув носилки, и, тяжело содрогая землю, направились к воротам. Со стороны города донеслись крики ужаса, громкие молитвы, вопли отчаяния.
Менги-нукер, откинувшись на носилки, сладострастно улыбнулся:
— Кричите, кричите… русские…
Великаны приблизились к воротам на расстояние полета стрелы, и воздух тут же исчеркали вестницы смерти. Они вонзались големам в тела, руки, ноги, голову, глаза — но те не обращали на подобные мелочи Енимания. Лишь их создатель, лежа на носилках, недовольно морщился и пытался чесаться. Расстояние кратилось, и со стороны башен грохнули крупнокалиберные пищали. Чиркнули в воздухе чугунные ядра — одному гиганту ядро угодило в лоб, отчего голову перекосило, а на затылке вспухла большая шишка. Другого два ядра прошили насквозь. Менги-нукер на носилках болезненно вскрикнул — но големы продолжали упрямо двигаться дальше.
Затрещали ручные пищали, загрохотали затинные тюфяки, набивая огромные вязкие тела гравием, обрезками стали, железа и кусками свинца, но сделать ничего не могли. Монстры приблизились к воротам, один принялся шлепать ладонью по верхней площадке терема, давя там людей и раскидывая пушки, второй сощелкивал защитников с башни, находящейся на уровне его глаз. Третий великан пытался дотянуться ногой до ворот, чтобы выбить створки, но два других ему мешали.
Грохнул очередной выстрел, и Менги-нукер скрючился на носилках, словно от судороги, вцепился пальцами в края, повернул голову, и первое, что увидел — это большую, больше чем на треть живота, дыру в теле одного из своих детей. Как он сразу не подумал! Заряд картечи из дробовика с расстояния пяти метров по куску глины! Естественно, он выбил все на своем пути.
Голем, тело которого начало ощутимо крениться на левый бок, недоуменно посмотрел вниз, потом ухватился одной рукой за башню и тут…
Бабах-х! Бабах-х! — выстрелы в упор вырвали еще несколько кусков из тела, и голем начал переламываться пополам.
— Назад! — борясь с болью, закричал Тирц. — Назад! Уходите!
Двое целых великанов попятились, и очень вовремя — сообразившие, что делать, пушкари попытались разнести и их, но шарахнувшиеся в сторону големы ушли с линии огня, и каменная картечь разлетелась впустую. Но вот один… Он сложился, как гуттаперчевый мальчик, ткнувшись головой в колени, уперся руками в землю, попытался идти на четвереньках. Но со стен, башен, из терема стреляло все, что только могло стрелять. Вдобавок на него скидывали камни, деревянные чурбаки, что-то выливали и одновременно кидали факелы. Опять загрохотали тюфяки, и точным выстрелом монстру оторвало правую руку примерно посередине. Он окончательно потерял равновесие, завалившись на башню и закрыв своим телом несколько амбразур, но и, одновременно, безнадежно закопав ворота.
Ногайцы разочарованно принялись спешиваться и расседлывать коней. Отошедшие к лагерю огромные воины замерли, ожидая новых приказов. А Менги-нукер продолжал болезненно вздрагивать на своих носилках — похоже, в изодранном големе еще теплилась жизнь, и защитникам ворот никак не терпелось ее погасить.
— От твоих глиняных людей никакой пользы! — в сердцах сплюнул Девлет-Гирей. — Русские расстреливают их, как зайцев.
— Дурак… — выдавил из себя Менги-нукер. — Просто незачем кабана бить тонким ножом в бронированный лоб. Ножом нужно бить в брюхо. Обрадовались… Сразу вам ворота ломай, стены сноси, город давай. Будет город, прояви терпение. И добыча будет… Богатая добыча. Готовь своих людей… Завтра у них будет много работы.

* * *

На следующий день бей, следуя своему принципу не спорить с советами русского, приказал Ширин-бею после утреннего намаза посадить в седла пять тысяч нукеров и собрать вблизи ставки.
Менги-нукер с утра попытался немного самостоятельно походить, вместо густого бульона с вином пожевал мяса. В общем, сил у него прибывало — но стоя русский покачивался, как кисточка ковыля на ветру, и все время норовил обо что-нибудь опереться. Поэтому и к передовым постам охранения он прибыл опять-таки на носилках.
— Големы, за мной, — приказал глиняным воинам и повел их на восток, пока не удалился от стен Тулы на расстояние двух полетов стрелы.
Девлет-Гирей и Кароки-мурза в сопровождении Ширин-бея и его мурз трусили на конях следом.
— Вот, — наконец выбрал место для атаки русский. — Големы! Выдерните все колья из вала передо мной и разгоните людей за ним.
Великаны двинулись вперед. Со стороны вала загрохотали выстрелы, поплыли белые облака порохового дыма — но что могли сделать одиночные пули и заряды жребия из ручной пищали для ожившего глиняного массива размером с ветряную мельницу? Големы вообще не обращали на стрельцов внимания, хватая колья пучками и дергая их со всех сил, частью ломая, частью вырывая из земли. Когда полоса вала шириной примерно в полсотни саженей оказалась расчищена, они шагнули дальше, раскидывая в стороны стрельцов, не успевших осознать опасности и отбежать подальше, к зарослям орешника за острогом.
— Чего ждете? — хмыкнул с носилок русский. — Вперед!!!
— Вперед, пошли, пошли! — махнул на мурз Ширин-бей, и те метнулись к своим отрядам.
Закованные в броню отборные сотни одна за другой помчались к пролому. Разогнавшиеся кони, вонзая копыта в разрыхленную землю, выносили всадников на гребень, а потом мчались дальше, вниз. У татар разбегались глаза: никогда за все время долгого царствования Ивана Грозного им не удавалось пересечь этого рубежа, и они уже начали забывать, что такое вообще возможно!
Но опытные мурзы знали, что делать — и вели отряды вдоль стен. Едва обогнув город, татары разглядели дорогу за ним и теперь сами с радостными воплями помчались вперед, обгоняя сотников: там, неспешно и безмятежно, уверенные в полной своей безопасности, ползли русские обозы, шли люди — кто возвращался с покупками из богатого города, кто нес на продажу изделия рук своих.
Будущие пленники, разглядев опасность, заметались, словно спугнутые с мелководья мальки. Побежали обратно по тракту, ринулись в видневшуюся невдалеке рощу.
Заскрипели ворота: караульный наряд ввиду неприятеля закрывал толстые створки. Стрельцы могли сколько угодно наблюдать, как степняки хватают и вяжут баб и мужиков, шарят по повозкам, вспарывают животы никому ненужных старцев — но помешать этому были не в силах. Все воины, кроме караула и нескольких пушкарей большого наряда, стояли на дальних, обращенных к орде стенах, готовые отбивать штурм.
— Вот так, — удовлетворенно кивнул русский. — Первое, что мы хотели сделать, это разогнать пахарей и сорвать посевную. Для этого нужно не на стены Тулы лезть, а стороной ее обойти. Второе: обложить город нужно со всех сторон, чтобы ни продовольствия подвезти, ни подкрепления прислать никто не мог. Големы, ко мне! Теперь мы снесем засечный вал с другой стороны.
Девлет-Гирей тут же послал телохранителя с приказом Аргин-бею немедленно поднять в седло пять тысяч нукеров, а сам вместе с Кароки-мурзой неспешно поехал вслед за носилками, иногда с опаской оглядываясь на тяжело ступающих за спиной великанов.
Между тем, убедившись, что порождения Дьявола ушли, из кустарника начали выбираться стрельцы.
— Что делать станем, мужики? — поинтересовался один, лет семнадцати, с еще только намечающимися усиками и бородой. — Воеводу, я видел, затоптало…
— Как чего? — перекинул бердыш за спину другой и перехватил пищаль двумя руками. — Своих из полона выручать надоть. Слышь, крики какие с дороги доносятся?
— Куда там… — выбрался третий. — Татар, поди, несколько тыщ прошло, а нас всего три сотни.
Но тут земля начала ощутимо дрожать, и бывалые вояки тут же поняли, в чем причина этой новой напасти:
— Конница идет! Стройся, мужики!
Стрельцы только-только успели вытянуться в две шеренги, когда через вал начала перехлестывать новая волна конницы — Ширин-бей торопился ввести в открытый пролом все свои тысячи, пока до нетронутых просторов не успел добраться кто-нибудь еще.
Увидеть здесь русских воинов никто не ожидал. Но ногайцы верили в свою победу, в свою силу и помощь Аллаха — к тому же сзади подпирали идущие следом нукеры, и отворачивать было некуда…
— Алла! Алла! — выхватили они сабли, пуская коней вскачь.
Грохнул слитный залп первой шеренги — кони закувыркались, умирая сами и давя тушами еще живых людей, оказавшихся внизу. Однако татарская лава продолжала мчаться вперед, частью перепрыгивая, а частью топча копытами павших.
Новый залп опрокинул и эту волну — но за ней накатила третья. Стрельцы первого ряда хорошенько воткнули бердыши остриями в землю, наклонили лезвиями вверх и вперед. Обнажили сабли. Мчащиеся кони налетели, напарываясь грудью на острую сталь, начали кувыркаться с копыт, сбрасывая растерявшихся всадников наземь, прямо под удары стрелецких клинков. Но и за этой, утопленной в крови волной, нахлынула четвертая. Всадники стремились сверху вниз зарубить стрельцов, оставшихся без своего главного и ужасающего оружия — бердышей. Но бердыши на длинных древках остались в руках второго ряда — и они дотягивались ими до рук и плеч татар через головы своих товарищей. Тех, кто упрямо рубил ближних стрельцов, кололи бердышами издалека. Тех, кто пытался отбиться от стальных полумесяцев — резали снизу саблями оказавшиеся рядом русские.
Однако тяжелые тела коней делали свое дело, раздвигая строй стрельцов, расталкивая их в стороны, оставляя одного против двух, трех, четырех татар — и вскоре красные тегиляи русских воинов окончательно утонули в темной массе степной конницы.
Между тем, через пролом, сделанный в засечном валу восточнее Тулы, на беззащитные просторы хлынули тысячи Аргин-бея, следом за которыми пошли нукеры рода Седжеутовых, а за ними потянулись ногайцы Мансур-бея. К вечеру кольцо окружения вокруг Тулы сомкнулось.
Для Тирца наступило время отдыха. Целых два дня его никто и ничем не тревожил: степняки рассыпались в стороны на день пути, дочиста разграбляя недоступные на протяжении целого поколения деревни, сгоняя в лагерь долгожданный полон, подводя обозы с добычей.
Невольников тут же погнали срывать вал, подготавливая для нынешнего и будущих набегов хорошую дорогу вокруг города. Несколько беев со своими мурзами перенесли шатры из общего лагеря к северным воротам Тулы, подчеркивая свою независимость и родовитость. Перед татарами стояла открытая дорога дальше, на север, по богатым селениям и посадам, но они, как завороженные, оставались вокруг города. Тула — не крепость. Это город, причем очень и очень богатый. Уйти, не очистив его до нитки, — это было выше сил любого ногайца.
— Ты ведь можешь его взять, Менги-нукер? — протянув чашу с кумысом, не столько спросил, сколько сообщил русскому Девлет-Гирей.
Два дня отдыха, во время которых Тирц только ел — и ел много, запивая мясо красным вином, — да отсыпался, пошли ему на пользу. Теперь он спокойно ходил, садился и вставал без посторонней помощи. Правда, иногда у него начинала кружиться голова, да и своего меча поднять он пока не мог — но за его жизнь уже никто не беспокоился.
— Взять Тулу? — переспросил русский, впервые за несколько дней пришедший на обед в шатер командующего армией. — Вам так хочется попасть внутрь?
— Да, — кивнул Гирей, пытаясь понять, к чему ведет речь создатель глиняных воинов.
— Когда мы говорили о походах на Россию, — напомнил Менги-нукер, — я обещал, что здесь не будет битв и кровопролитных штурмов. И я готов сдержать слово. Но если вам так хочется в город… Я могу впустить вас внутрь, но сражаться с гарнизоном и жителями вам придется самим.
— Да! — дружно обрадовались беи. — Да, мы согласны. Мы не станем обвинять тебя за погибших в городе нукеров.
— Что же, как хотите, — пожал плечами Тирц, допил кумыс и поднялся со своего места.
Чего греха таить — он и сам хотел попробовать захватить город. Не потому, что это требовалось для покорения России, а просто из интереса: получится — не получится. Если татарам достанется лишний город и несколько десятков тысяч пленных — хуже не будет. И даже наоборот: пусть узнают его силу, почувствуют его власть.
— Големы! — призвал он к себе своих детей и указал на стену, в самую середину меж башен. — Разломайте сначала верхний край, а потом и всю кладку.
Великаны направились к городу, к стене. Они находились на равном расстоянии от ближних башен — как раз так, чтобы картечь и ядра просто врезались в глиняные тела, не отрывая от них кусков.
Люди, прятавшиеся за зубцами, поначалу попытались стрелять — а потом ринулись в стороны, не желая быть прихлопнутыми, подобно мухам. Загрохотали пушки — но и это принесло не больше пользы, нежели булавочные уколы.
— Верхний край сперва ломайте, — тихо повторил Тирц. — А то как бы пушки по площадке близко не подволокли.
Вниз посыпались обломанные зубцы, доски настила, отдельные камни, потом целые куски кладки. Защитники города могли только в бессилии наблюдать, судорожно крестясь или цепенея от предчувствия неизбежного и уже близкого будущего, как огромные неуязвимые монстры сажень за саженью разваливают защищающую город — их детей, жен, их дома и имущество — стену.
Бей заволновались: чьи тысячи первыми ворвутся в пролом? Кому первому достанутся эти женщины, дети, нетронутые жилища и лавки, накопленное местными купцами и боярами золото?
Так же заволновались в предчувствии добычи и нукеры Мерев-бея, полторы тысячи которых стояли на дороге, прикрывая подступы к воинскому лагерю. Они услышали на дороге низкий гул, словно кто-то гнал к Туле большой табун лошадей или столь любимых русскими коров.
— Как бы не упредили табунщиков, — забеспокоился Чекмен-мурза, командовавший отрядом. — Отвернут — останемся без добычи.
За трое суток им в руки попались всего две девки, шедшие в Тулу с корзинами, полными красных сладких ягод, да один мужик, кативший на груженной сеном телеге.
Основную добычу с дороги успели собрать нукеры Ширин-бея, примчавшиеся сюда первыми.
Чекмен-мурза подозревал, что не слухи об окружении Тулы разошлись по окрестным землям, а именно заслон стоял где-то неподалеку, предупреждая об опасности купцов и случайных путников. А мужик с сеном и девки подошли откуда-то сбоку, мимо заслона.
— А ну, на коней! — решительно скомандовал мурза. — Хватит мух ловить. Пойдем табунщикам навстречу.
Нукеры побежали к пасущимся у рощи скакунам, стали торопливо затягивать им подпруги, подниматься в седла, возвращаться назад.
Все это время мурза с тревогой прислушивался: стих топот или нет? Завернули пастухи стадо или продолжают гнать в город?
Вскоре весь отряд сидел на конях, готовый по приказу Чекмен-мурзы ринуться в любую сторону, на любого врага, рубить его, топтать, уничтожать, а еще лучше — гнать в сторону родного Крыма, на невольничьи рынки Кафы, Гезлева или Балык-Каи, соскучившимся по свежему товару.
И тут из-за поворота дороги на широкий луг начал выползать огромный железный змей. Поблескивая под полуденным солнцем стальной чешуей брони, острыми шипами рогатин, сверкая тысячами злобных глаз.
Ногайцы видели кошмар, который испокон веков преследовал бывалых татарских нукеров темными ночами, заставлял в ужасе кричать молодых воинов, кошмар, который мерещился за каждым кустом опытным сотникам и тысячникам, руководившим лихими набегами, и которого никогда не ожидали встретить простые ногайцы, увлеченные охотой на беззащитных смердов или визжащих молодых девок.
На них, словно оскаленная пасть бессмертного огнедышащего дракона, неслась русская кованая рать.
— Русские идут! — Нукеры принялись разворачивать коней и безжалостно вонзать шпоры им в бока. — Русские! Русские! Русские идут!
Мчащиеся во весь опор и выкрикивающие тревожную весть, всадники промчались через лагерь, разорвались на два потока, обтекая город, перемахнули почти полностью срытый вал и помчались дальше, предупреждая всех своих знакомых и незнакомых соратников по оружию:
— Русские идут!!!
Каждый татарин, слуха которого касалась тревожная весть, тут же бросал все, что было в руках, все дела и заботы, кидался к ближайшему коню и тоже принимался его погонять, стараясь как можно скорее умчаться от страшного места:
— Русские идут!
Сонные биваки татарских родов неожиданно вскипели, словно уроненный на землю улей, и черные осы-нукеры один за другим уносились на юг — туда, в огромную бескрайнюю степь, к родным кочевьям, где не маячит перед глазами неминуемая смерть или рабство в какой-нибудь далекой Германии.
— Русские…
Тирц долго не мог понять, что происходит, поворачивая голову вослед проносящимся мимо отдельным татарам и целым татарским сотням. Именно поэтому он и не разглядел, как по стене пробежали двое мужиков, один из которых держал в руке факел, а другой — пузатый бочонок. Они остановились на самом краю почти разломанной големами стены. Факел полетел в сторону, а бочонок, хорошо раскачав, они швырнули в великана.
Он ударился в грудь, продавив небольшую ямку, а потом прокатился немного по телу и шлепнулся вниз. Глиняный человек на мгновение задумался — что это за штука в него ударилась? А потом, на всякий случай, придавил его ногой.
От оглушительного взрыва Тирц закричал, поддернул ногу и свалился набок, громко ругаясь и катаясь по траве. Он не видел, что почти то же самое сделал и голем, одну ногу которого разнесло в куски, а вторую просто подломило. Великан упал — и при этом ударился в своего товарища, вынудив того откачнуться на несколько шагов вдоль стены. Этого оказалось достаточно: сразу из всех бойниц вылетели белые облака, и пятнадцать плотных зарядов безжалостной свинцовой картечи рванули его тело в разные стороны…
— А-а-а! — в дугу изогнулся от боли Менги-нукер и снова распластался на траве. Потом перевернулся на живот, поднялся на четвереньки, поднял голову, глядя на город.
Один из его големов висел на стене большими ошметками глины, другой, оставшийся без ноги, ползал на трех конечностях, силясь встать. По стене оживленно бегали люди — видимо, придумывая способ его добить.
— Менги-нукер, садись на коня! На коня садись, ты меня слышишь?!
— А-а? — обернулся он на Кароки-мурзу.
— В седло, говорю, садись! Русские сюда идут! Много! Наверное… Садись скорее, все ногайцы уже удрали. Я думаю, мы остались здесь последними.
Русский тряхнул головой, потом расправил плечи, насколько это возможно сделать в кирасе, замер, всматриваясь в поднятые над Тулой золотые кресты и полуразобранную стену города.
— Да садись же ты, безумец! Попадемся в плен, как глупые бабы. Из лагеря даже жуки уже разбежались… Гирей так чесанул, что про нас с тобой забыл. Бежим, вдвоем мы ничего не сделаем!
— Ладно, — кивнул Тирц тульским крестам. — Сегодня я уеду. Но я не прощаюсь. Я еще вернусь.
Он взял у османского чиновника повод коня, вставил ногу в стремя, поднатужившись, поднялся наверх и повернул голову к Кароки-мурзе:
— Сперва нужно завернуть к моему шатру, забрать шаманку. Без нее я не поеду.
— Это да, — согласился султанский наместник. — А мне нужно забрать свой лук.
На быстрые сборы соратникам потребовалось от силы четверть часа, после чего трое всадников, ведущих в поводу изрядно навьюченных заводных коней, скрылись за поворотом тропы. Татарский лагерь остался совершенно пуст. Измученная долгим переходом русская конница вошла в него только через полтора часа.

Эпилог

Об изгнании в тысяча пятьсот пятьдесят пятом году из-под Тулы шестидесятитысячного татарского войска с огромным удовольствием опишут и московские, и тульские, и многие другие летописцы. Они подробно рассказывают о том, как при известии о подходе к Туле Крымского войска царь немедленно кинулся к оружию, вскочил в седло, прихватив с собой только тех, кто был под рукой: опричников, московских бояр, часть его личного гарнизона — что-то около двадцати тысяч человек — и помчался на выручку. Живописно повествуют, как при одном только известии о приближении Ивана Грозного враги кинулись наутек, бросив все, что имели, и драпали до самого Крыма. Скрупулезно перечисляют все, взятое во вражеском лагере: одних коней шестьдесят тысяч, да еще двести аргамаков, да сто восемьдесят верблюдов, да шатры ханские и султанские, да обоз, да ковры…
Не упоминают летописцы только о гигантских глиняных воинах, крушивших засечные валы и ломавших стены. Все прекрасно понимают, что все это — выдумки. Чудища, померещившиеся перепуганным размерами подступившей орды туличам. Видения… Случается… У страха глаза велики. Ведь на самом деле такого не бывает.

Глоссарий

Ак-Мечеть  — современный г. Симферополь.
Аршин  — древнерусская мера длины равная примерно 70 сантиметрам.

Байбак  — степной сурок.
Балык-Кая  («рыбья скала») — она же Чембало, она же Сюмболон. Ныне это город Балаклава.
Бельский Семен Федорович  — боярин и воевода, в 1534 году бежал в Литву, в 1541-ом убедил крымских татар пойти на Москву, в поход, окончившийся провалом. Один из многих предателей земли русской, которых отдельные ученые впоследствии пытались представить «жертвами режима». При этом ими допускаются вопиющие исторические неточности. (Так, например, на веб-сайте, посвященном истории Крыма, утверждается, будто Б. укрылся в Бахчисарае, спасаясь от гнева Ивана Грозного. При этом следует иметь в виду, что царю Ивану IV на момент бегства князя исполнилось всего четыре года .)
Бенгази  — город и порт на территории современной Ливии, в заливе Сидра Средиземного моря. С 1517 года и вплоть до 1911 входил в состав Османской империи.
Бивак  — стоянка войск или участников похода вне населенного пункта для ночлега или отдыха.
Бриллиантовый кофе  — очень дорогостоящий и изощренный вид казни, когда жертве подают кофе, в которое высыпан мелко растертый алмазный порошок. Пройдя через желудок, крупинки бриллианта в кровь изрезают кишечник, человек через анальное отверстие истекает кровью и приблизительно через три дня умирает, хорошо зная о предстоящей кончине, но не имея возможности что-либо предпринять.
Бумажная шапка  — тканевая шапка, между сукном и подкладкой которой набивалась вата, зачастую пополам с конским волосом, которая многократно простегивалась нитью или проволокой.

«… в крепостные идти не торопились».  — Наследственная крепостная зависимость была введена на Руси только Соборным уложением 1649 года. До этого каждый рожденный на территории Российского государства человек являлся на свет лично свободным! Именно это положение давало Ивану Грозному возможность без труда нанимать тысячи людей для строительства крепостей и городов, купцам — нанимать рабочих на растущие тут и там заводы и мануфактуры, стрелецкому приказу — набирать в армию свободных людей, которые получали наделы в обмен на наследственную службу. Соборное уложение 1647 года, переделавшее страну на манер Европы, фактически уничтожило выстроенное Иваном Грозным государство, постоянно стремящееся к саморазвитию, отбросило его на два века лет назад, к уровню Англии и Франции. Разгром Руси довершил Петр I, создав рабовладельческую промышленность — то есть позволил приписывать к заводам крепостные деревни, обеспечивая фабрикантов дармовой рабочей силой, тем самым на порядок снижая издержки и избавляя промышленников от необходимости совершенствовать производство. Роковую ошибку осознали только спустя 200 лет. Крепостное право в его диком, европейском варианте было отменено крестьянской реформой 1861 года, хотя освобождение крестьян растянулось еще более чем на 100 лет.
«…восхищало в султанских луках…»  — В средние века считалось, что сложносоставные луки (имеющие на «брюшке» костяные или роговые пластины), в отличие от всех прочих, не ослабевают при хранении в натянутом состоянии. Современные исследования показали, что это не так. В частности, при пробных выстрелах из лука, хранившегося триста лет в натянутом состоянии на витрине лондонского музея, он показал результаты впятеро хуже, нежели аналогичный, лежавший в запасниках ненатянутым.
«…выстрелить на два полета стрелы»  султанский чиновник мог без труда. Дело в том, что, по османскому обычаю, султан должен иметь возможность прокормить себя сам — то есть знать какое-либо ремесло. Чаще всего правители империи специализировались на изготовлении луков, что требовало немалого мастерства, хороших материалов и терпения — для изготовления высококачественного лука требовалось от года до пяти лет, и чем дольше лук «настаивался», тем более качественным считался. Отсюда возник и любимый вид спорта при султанском дворе — стрельба из лука. Официально зарегистрированным рекордом по дальности стрельбы принято считать две стрелы, выпущенные при огромном количестве свидетелей в 1798 году османским султаном Селимом III, которые кучно улетели на 889 метров. Однако английские посланники и раньше писали о соревнованиях при дворе, на которых «Паша Огли Мехмед выстрелил на 762 ярда; ныне здравствующий адмирал Хуссейн Паша пустил стрелу, вонзившуюся в землю на расстоянии в 764 ярда; Пилад Ага, казначей Халиба Паши — 805 ярдов; Халиб Ага — 810 ярдов», что в среднем в 2–3 раза превышало дальнобойность хваленых английских тисовых луков (английский рекорд дальности стрельбы из лука в том же 1798 году составил 335 ярдов). Само собой разумеется, что высокопоставленный османский чиновник обязан был уметь стрелять из лука, причем весьма неплохо, и что стрелы из его очень дорогого и качественного лука улетали вдвое дальше, чем из обычных дешевых строевых.

Голем  — в еврейских фольклорных преданиях оживляемый магическими средствами глиняный великан. Согласно полуофициальным историческим данным, защищал от погромщиков еврейский квартал средневековой Праги, причем там до сих пор могут показать дома, в которые Г.  заглядывал, и чердак, на котором он нашел свою кончину, и якобы даже лежит там до сих пор. По странному совпадению, это происходило именно в середине XVI века.
Государева грамота  — в ходе земской реформы 1555–1556 годов Иван Грозный, помимо суда присяжных, ввел повсеместное самоуправление земель. Черносошные крестьяне и ремесленники по новому уложению так же избирали из числа зажиточных крестьян и посадских людей земских старост, занимавшихся раскладкой налогов и повинностей и разбором судебных тяжб. Разумеется, крестьянские и ремесленнические земские старосты подчинялись боярским губным старостам, а далее вертикаль замыкалась прямо на Разбойный приказ.

Дикое поле  — в результате татарских набегов к XVI веку были уничтожены опорные пункты Великого княжества Литовского в степной части современной Украины. Возникло большое незаселенное пространство, вошедшее в историю под названием «Д.П. ».
Дублон  — старинная золотая монета Испании (чеканилась до 1868 года), Швейцарии и Италии (XV–XVI вв.).
Дукат  — старинная серебряная, затем золотая (3,4 г) монета; появилась в Венеции в 1140 году. Позже чеканилась во многих западноевропейских странах (иногда под названием цехина или флорина). В допетровской России называлась червонец.

Зерцало  — начиная с XVI века использовалось на Руси для усиления кольчуги или панциря. 3.  надевалось поверх брони и в большинстве случаев состояло из четырех крупных пластин: передней, задней и двух боковых. Пластины, вес которых редко превышал 2 кг, соединялись между собой и скреплялись на плечах и боках ремнями с пряжками (наплечниками и нарамниками). 3. , отшлифованное и начищенное до зеркального блеска (отсюда и название доспеха), часто покрывалось позолотой, украшалось гравировкой и чеканкой. Полный зерцальный доспех состоял из шлема, зерцала, наручей и поножей, но в большинстве случаев воины ограничивались нагрудными пластинами.

Калги-султан  — в Крымском ханстве: командующий войсками, крупный воевода.
Карабусар  — г. Белогорск.
Кахка  — р. Молочная.
«Квас из репы»  — До появления на Руси картошки, одним из самых любимых корнеплодов была репа. Из нее готовили большое количество блюд, в том числе и квас, рецепт которого ныне утерян.
«Крупнокалиберные пищали»  — большинство людей привыкли воспринимать П.  как вооружение средневекового стрельца. Это, разумеется, верно, однако понятие «П. » намного шире и означает любое огнестрельное оружие с большим соотношением диаметра ствола к его длине. Так что возможны П.  калибром и 20 мм, и даже 300 мм.

«…меняла и торговец Ахмед Барак»  — как сообщают многие письменные источники: «По свидетельству современника, сидевший на Перекопе еврей-меняла и скупщик рабов, наблюдая нескончаемые вереницы пленников, изумленно спрашивал: „Остались ли еще люди в той стране?“». Почему слова какого-то безымянного степного работорговца оказались достоянием всемирной истории — науке неизвестно.
«…милостью султана Сулеймана крымским ханом является Сахыб-Гирей».  — после изучения курса истории Руси в средней школе у большинства людей складывается впечатление, что в XVI веке Русь могла помыкать Крымом, как Украина сейчас, но в силу лености и глупости правителей эту возможность упускала. На самом деле, в 1475–1783 годы Крымское ханство входило в состав Османской империи, довлеющей в те времена над всеми окрестными народами, как в наше время — Соединенные Штаты Америки.
Мисал ибн Аль-Мухалхил (Абу Дулаф ) — арабский поэт и путешественник Х века. Начиная с 30-х годов Х века, Абу Дулаф объехал значительные территории Халифата и сопредельных стран. Его литературное наследие состоит из двух записок о путешествиях и большого стихотворного текста, касающегося жизни и быта племени сасан. Первая записка Абу Дула-фа посвящена описанию южного Прикаспия, Закавказья и прилегающих районов Восточного Средиземноморья. Здесь приводится много подробностей о городской жизни и быте, о хозяйственных особенностях отдельных городских центров, но более всего интересовали Абу Дулафа различного рода минералы, драгоценные камни и металлы.

Наперсток  (лучника) — усилие натяжения боевого лука средних веков достигало 100 кг, поэтому так просто, двумя пальчиками тетиву было не оттянуть. В Европе ее удерживали двумя согнутыми пальцами, средним и указательным, между которыми помещалась стрела. При этом рука защищалась от порезов специальной перчаткой. На востоке тетиву оттягивали большим пальцем, который придерживался от разгибания средним и указательным. При этом палец защищался специальным наперстком.
Неф  — венецианское торговое судно. Крутобокий, довольно неуклюжий корабль в своем первоначальном варианте имел две мачты и латинское парусное снаряжение. Судно имело один люк в палубе и вырез в борту для погрузки товаров непосредственно на твиндек — межпалубное пространство. Строились даже трехпалубные нефы, что воспринималось почти как восьмое чудо света. Такое судно имело 30 метров в длину, 12 метров в ширину и брало на борт 500 тонн груза.
«…нукеры выскакивали из него сзади, обегали и устремлялись вперед».  — Передняя сторона тарана делалась сплошной, с окошком для бревна, чтобы при подведении его к стене обороняющиеся не могли попасть пулями и стрелами внутрь. Ранее, во времена луков и арбалетов, достаточной защитой служил свободно висящий спереди толстый стеганый полог — но против огнестрельного оружия этот фокус уже не проходил. Правда, с распространением огнестрелов тараны, как и прокаливание стен, подкопы, штурмовые лестницы и прочие хитрости, очень быстро стали архаикой. Впрочем, лестницы, забрасываемые на стену крючья с веревками, приспособления для хождения по стенам и прочая экзотика и ранее были скорее редкостью, а не обязательным воинским снаряжением.

Ода  — казарма янычар. Структура янычарского корпуса была достаточно простой: он делился на отдельные роды — орты, члены которых проживали совместно в одной О. , получали равное жалование и совместно же участвовали во всех военных действиях, совершавшихся янычарским корпусом, численность которого могла приближаться к 100 000 человек. Корпус делился примерно на 70 орт. В XVI веке он практически полностью формировался из купленных или захваченных в плен мальчиков, юридически являвшихся рабами султана. Они проходили качественное воинское обучение, получали хорошее вооружение и превращались в лучшую пехоту, какая только существовала в Европе и средиземноморском регионе. Европейские войска начали превосходить янычар по силе только к XIX веку, после широкого распространения нарезного огнестрельного оружия. К этому времени Османская империя стала заметно отставать от Запада в техническом отношении.
Ор-Копа  — перекопская крепость.

Панцирь  — кольчуга специального плетения, в которой половина колец лежала плашмя, а половина стояли вертикально, образуя толстую стальную подушку.
Пищаль  — огнестрельное оружие с длиной ствола около 2 метров, калибром около 4 сантиметром, с грубовато выструганным богатырским прикладом и добротно сделанным фитильным замком. Подобными образцами военного искусства можно полюбоваться в Артиллерийском музее города Санкт-Петербурга. Разрыв ствола в XVI веке был делом нередким. Каждую кампанию хоть одну пушку, но разрывало.
Подток  — окантовка, набиваемая по низу древка (на больших цепах, больше сакральных, нежели боевых топорах и секирах, тяжелых копьях и бердышах). В большинстве случаев предназначен просто для того, чтобы поставленное на сырую землю древко не намокало и не начинало подгнивать. Однако, в некоторых случаях подток изготовляли в форме острия, что позволяло не только втыкать его в землю (бердыш) но и использовать в качестве дополнительного боевого элемента (бердыш, македонское копье-сариса).
«…полез в карман камзола» — карманы на одежде были изобретены в конце XV века, однако широкого распространения долго не получали, поскольку поясные сумки и кошельки были не в пример удобнее.
Порта  (Оттоманская Порта, Высокая Порта, Блистательная Порта) — принятые в европейских документах и литературе названия правительства Османской империи.

«…сделанного Сахыб-Гиреем перекопа»  — слово «перекоп» написано с маленькой буквы, потому что вышеупомянутому хану приписывается прорытие рва через перешеек, отделяющий Крым от материка. Скорее всего, до этого знаменательного события перешеек имел другое название.
Сипахи  — во всех вновь присоединенных к империи районах османские военачальники сразу же выделяли в награду доблестным и достойным солдатам доходы от земельных уделов. Владельцы этих своего рода ленов, называемых тимарами, были обязаны управлять своими землями и время от времени участвовать в походах и набегах на отдаленные территории. Из феодалов, называемых С. , которые располагали тимарами, формировалась кавалерия. Как и гази, С.  выступали в роли османских первопроходцев на вновь завоеванных территориях. Мурад I раздал в Европе множество таких уделов тюркским родам из Анатолии, не имевшим собственности, переселив их на Балканы и превратив в феодальную военную аристократию.
«…сколько припаса нукеры вывезли с собой из Крыма — этим летом там наверняка случится голод».  — голод действительно случился, и сопровождался мором от холерной эпидемии.
Совня  (совна) — древковое оружие с наконечником в виде ножа, прямого или изогнутого. Некоторые ученые умы относят его к типу копий, некоторые считают мечом на очень длинной ручке. Как бы то ни было, русским воинам она, определенно, нравилась, и упоминается в летописях чуть не с XII века.
Сулейман Великолепный  — Сулейман I Кануни (1495–1566), турецкий султан в 1520–1566 годах. При нем Османская империя достигла высшего политического могущества. Завоевал часть Венгерского королевства, Закавказья, Месопотамию, Аравию, территории Триполи и Алжира.

Тайная башня  — так обычно называли в крепостях башню с тайным колодцем.
«…татарские кони напоминают пони»  — рост среднего размера лошади должен быть 145–155 см. Это стандарт арабской породы. Увеличение роста лошадей произошло лишь в последние 40–50 лет. Еще в XIX веке лошадь ростом 180 см в холке считалась чрезвычайно крупной. Сейчас среди некоторых пород не редкость высота и 190–200 см. В средние века хорошая, пусть не чистопородная, боевая лошадь имела в холке порядка 130–140 см. А по современной классификации, все лошади ниже 130 см — считаются именно пони.
Терем  — помещение над воротами. В первую очередь давало возможность сверху расстреливать, заливать кипятком или раскаленным песком врагов, ворвавшихся в межвратное пространство. А также это — отдельное, хорошо охраняемое помещение для различных житейских нужд.
«…Тулу помнишь?»  — в июне 1552 года Иоанн лично повел на выручку осажденной Туле 15-тысячный отряд и наголову разгромил 30-тысячного врага. Как сообщают летописи, русские воины «на битву шли, как на потеху».

«…ударил наконечник кресалом»  — дабы не углубляться в дебри металлургии, автор считает допустимым ограничиться сообщением о том, что таблицы определения качества стали «по искре» имеются во многих специальных справочниках.

Феска  — мужская шапочка из красного фетра или шерсти в форме усеченного конуса, обычно с кисточкой, в странах Северной Африки и Передней Азии, в некоторых районах Албании и Греции.

Хиджра  (по-арабски «переселение») — историческое переселение Мухаммеда и его приверженцев из Мекки в Медину в сентябре 622 года. При халифе Омаре I (634–644) год Хиджра объявлен началом мусульманского летосчисления. Исходным для него принято 1-е число 1-го месяца (мухаррама) 622 — 16 июля 622 года.

Целовальник  — продавец в казенной питейной лавке. Получая разрешение на торговлю, клялся (целовал крест) честно выполнять свои обязанности, не обманывать, не недоливать, честно вносить в казну царскую долю за проданную водку.

Чурка  (чурбак, чурбан) — короткий деревянный столбик толщиной в руку. На нем вырезались условные знаки, обозначавшие владельца того или иного участка. Произошло от имени божества-покровителя и сберегателя границ земельных владений Чура.

«…шелковые штаны, помогающие от чесотки»  — на самом деле, конечно же, ими чесотку не лечат. Просто шелковую одежду почему-то не любят паразиты — со всеми вытекающими отсюда гигиеническими последствиями.

«…щетинился отставшими досками»  — средневековый парусный корабль заметно отличался от современных железных или малотоннажных деревянных кораблей. В частности, он не имел четко выраженного наружного борта. Корпус крупного судна сооружался из огромного количества досок, нашиваемых одна поверх другой, и составлял в толщину свыше полуметра. Этим, в частности, объясняются и живучесть парусников в артиллерийском бою, и долгое нежелание военных моряков использовать железные корпуса. Даже полностью попавший в цель бортовой залп врага чаще всего накрепко заседал в толстой «шкуре» деревянного корабля без необратимого ущерба. Металлические же корабли такой залп мгновенно превращал в решето. Ситуация переменилась только после распространения разрывных снарядов — взрываясь внутри деревянного «борта», такой снаряд обеспечивал крупные пробоины, опасные для судна.

Ют  — название части корабля от кормы до последней мачты. С Ю.  открывался лучший обзор передних палуб корабля. На некоторых кораблях на корме надстраивалось возвышение над верхней палубой, которое называлось полуютом.

Янычар  — см. Ода.
Ятаган  — холодное, рубяще-колющее оружие с лезвием на вогнутой стороне клинка. Известен с XVI века, в основном, как оружие турецких янычар. Эфес Я.  не имеет гарды, но рукоять у головки изготавливается с расширением («ушами») для упора кисти руки. Клинок входит в ножны вместе с частью рукояти. Ножны Я.  обычно деревянные, обтянуты кожей или облицованы металлом. Общая длина оружия — до 80 см, длина клинка — около 65 см, масса без ножен — до 800 г, с ножнами — до 1200 г.